Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская (Сад) - страница 115

В апреле 1803-го де Сад оказался в Шарантонской лечебнице для душевнобольных с диагнозом «безумие либертена»: ничего иного инкриминировать шестидесятитрехлетнему маркизу полиция не могла. Но, несмотря на то что последние десять с лишком лет жизни де Саду пришлось провести в окружении людей с умственными расстройствами, маркиз продолжил писать, и, судя по количеству сохранившихся набросков и романов, работоспособность его, как всегда, была исключительной. В Шарантоне он создал еще один «программный» труд в десяти томах под названием «Дни в замке Флорбель, или Разоблаченная природа» (1807); по словам префекта полиции, приказавшего конфисковать рукопись, это было «адское сочинение, наполненное жестокостями, богохульствами и нечестивыми речами». В Шарантоне были написаны и исторические романы — «Маркиза де Ганж» (1813), «Тайная история Изабеллы Баварской», и «Аделаида Брауншвейгская, принцесса Саксонская». Все три сочинения предназначались для печати, а потому с самых первых страниц все три строги и сдержанны как в языке, так и в содержании и вписываются в рамки вполне приемлемой морали. Более того, в них автор не только не выступает апологетом зла, но и разоблачает злодеяния порока, и в угоду добродетели даже изменяет историю: в «Аделаиде Брауншвейгской» создает привлекательный образ главной героини, а в «Маркизе де Ганж» карает главного преступника, который в реальной жизни остался безнаказанным.

Все три романа создавались человеком, на склоне лет пожелавшим наконец избавиться от репутации порнографа, чтобы с полным правом именоваться литератором. «Старость редко бывает приятной, — писал де Сад, — ибо с ее приходом в нашей жизни наступает такое время, когда более невозможно скрыть ни единого нашего недостатка. Все источники, способствовавшие созданию впечатления, исчерпались; остались лишь подлинные чувства и добродетели. Большинство характеров терпят крушение еще до окончания жизненного срока, а посему мы часто видим у людей преклонного возраста души низменные и беспокойные, кои, подобно грозным призракам, обитают в наполовину разрушенном теле. Но когда к старости нас подводит благородная жизнь, тогда старость подобна не упадку, но началу бессмертия». Вряд ли маркиз полагал свою жизнь добродетельной, но в бессмертие своих сочинений он, скорее всего, искренне верил. «Мои труды, в отличие от ваших добродетелей, приведут меня к бессмертию, а добродетели, хотя они и предпочтительнее, не приведут туда никогда», — писал он своему младшему сыну Клоду-Арману, когда тот в очередной раз с возмущением высказался в адрес его «непристойных» писаний. Строки эти созвучны словам, вложенным де Садом в уста принцессы Саксонской: «…История на скрижалях своих запечатлевает для потомков добродетели, изумившие мир, хотя чаще всего именно эти добродетели несут ему оковы. <…> Благодеяния бледнеют на фоне преступлений героя». Тон сочинений сменился, но образ мыслей автора остался прежним: за спинами ходульных образов добродетельных персонажей все так же произрастала философия вселенского зла. Впрочем, иначе и быть не могло, ведь тридцать лет назад маркиз написал: «Мой образ мыслей — это плод моих размышлений, он порожден моим образом жизни, моей природой. И я не в состоянии его изменить; если бы я это сделал, это был бы уже не я».