И звук тоже смывается дождем.
Тоска накатывает с новой силой. Непрошенная мысль лезет в голову: а если расставание это — навсегда? От внезапной боли темнеет в глазах. Алую волну едва-едва получается свернуть до всплеска. И Кайя заставляет себя выдохнуть. Вдохнуть и снова медленно, отсчитывая секунды, выдохнуть.
Вот, значит, на что это похоже…
А крыса, единственная, на ком можно было бы злость сорвать, исчезла. Благоразумное животное.
В доходном доме Матушки Фло всегда было весело, шумно и людно. Расположенный на пересечении трех улиц, одна из которых выводила к кварталу Лудильщиков, а две других вели к пристаням, он был удобен для многих людей.
Сюда заглядывали сводни, желавшие сбыть свежий товар. Контрабандисты. Ростовщики. Скупщики краденого. Воры. Игроки. Вольные капитаны. Наемники. И просто те, кто готов был рискнуть, ввязавшись в мероприятие незаконное, но сулящее выгоду.
Здесь не принято было разглядывать друг друга, но чумазый мальчишка разбойного вида презрел обычай. Человека в потертой кожанке он разглядывал секунд тридцать, словно прицениваясь.
— Чего? — спросил человек, потягивая шейный платок, верно, завязанный чересчур уж туго.
— Ты бушь кптан, ктрый рботу ищет? И зассыт с блой кстью свзаться?
— Я буду.
Мальчишка кивнул, не сводя настороженного взгляда, точно подмечая каждую деталь: и мятую рубаху с потемневшим кружевом, некогда нарядную, но заношенную, и сапоги хорошие, и нож на широком поясе с бляхами. И даже пустой кубок, который залетный капитан не спешил наполнить.
Но монету — правила знает — кинул.
Поймав медяк на лету, мальчишка отправил его за щеку и вытащил обслюнявленный кусок ткани.
— Пслзавтра.
Он исчез, спеша исполнить другое поручение, за которым последует третье и четвертое… Урфин же развернул замусоленный клок. Три корявых знака.
Две цифры.
И круг с рыбой.
Место. Время и слово для встречи. Свои прочтут. Чужие… о чужих здесь не беспокоились.
— Эй, лапочка, — шею обвили мягкие руки, длинный локон скользнул по шее. — О чем печаль имеешь? Пойдем-ка наверх… развеселю.
Шлюха была уже не молоденькой и но еще симпатичной.
Сколько ей? Восемнадцать? Девятнадцать? Еще месяц-другой и мамочка выгонит ее из теплой таверны на улицу, высвобождая место для других, посвежее, помоложе. Тошно…
— На, — Урфин вложил в ладошку серебряный талер. — Купи себе что-нибудь.
— Добрый, значит?
— Какой есть.
— Идем, — шлюха талер сунула в волосы и, впившись неожиданно крепкими пальцами в руку, потянула за собой. — Идем, идем… надо.
Стоило подняться, как девица повисла на шее и горячими губами в ухо уткнулась, зашептала: