В этом странно пустом парке, где-то между ее домом и его, в самый глухой день недели, в самое глухое время года они, оба со странно пустыми головами, встретились, чтобы прийти к компромиссу. За их спинами скользили по дорожке сухие листья. У дальнего края газона незаметно для глаза гнила заброшенная эстрада. Где-то неподалеку какой-то мужчина свистел и подзывал к себе собаку по кличке Рыжий.
— Ребенком, — вспомнилось Кейт, — я мечтала иметь собаку. Но теперь я ни на кого не променяю своих Пушкина и Петал.
— Когда мне было девять лет, у меня был хомячок-песчанка — признался Джон. — Его звали Джерри. И я выпускал его в гостиной побегать. На ковре его почти не было видно — у нас был такой яркий, цветистый, бронзово-золотистый ковер, — особенно, когда он не двигался. Однажды я опустился на пол, чтобы поискать его под радиолой, и нечаянно придавил его коленом.
— С ним ничего не случилось?
— Разумеется, случилось. Я убил его.
— Как это ужасно. — Кейт представила себе потрясенного мальчика, легковозбудимого подростка в очках, и сочувственно сжала в кармане пальцы Джона.
— Я чувствовал себя убийцей. Нет, даже хуже, чем убийцей. Болваном. Бесполезным существом. И тогда мне все стало ясно. Я понял, какой будет вся моя жизнь. Я был таким неуклюжим, таким неумелым. И если я любил, то убивал. Моя мать всегда говорила: «Этот ребенок сведет меня в могилу». И потом она умерла. Четыре года я был убежден, что в этом был виноват я. Всем, к кому я чувствую привязанность, я приношу несчастье.
— Ох, что за глупости ты говоришь! — запротестовала Кейт и уткнулась головой ему в грудь. Его шарф из грубой материи колол ей щеку.
Когда Джон говорил, прижавшаяся к нему Кейт чувствовала, как слова, кипя, вырывались из его груди.
— Я боялся, что с тобой будет то же самое. Что я раздавлю тебя.
Кейт, взъерошенная и порозовевшая, подняла голову, чтобы поймать его взгляд.
— Как меня зовут? Мягкотелый моллюск? Надеюсь, что я все же более крепкая. Я уверена в этом. И я отвечаю за свои поступки. — Она прижала руку к сердцу — В этом деле я принимала решения в той же степени, что и ты.
— Как бы я хотел очутиться сейчас с тобой в постели, — сказал Джон низким голосом, за которым скрывались едва сдерживаемые эмоции и который вызвал в Кейт мгновенную физиологическую реакцию (ей показалось, что чья-то рука сжала ее внутренности).
— Мм, я тоже.
— Но что я хотел сказать тебе, Кейт, милая…
— Я знаю, что ты хочешь мне сказать. Но я не согласна. Ты не приносишь мне несчастье.
— Я так или иначе вынужден причинить кому-то боль. Если не Джеральдин, то тебе. Здорово я все устроил: теперь уж точно не промахнусь, в кого-нибудь да попаду. Чья-нибудь жизнь обязательно окажется разбитой.