Софи ахнула от этого фантастического преломления ее мыслей.
— В качуче, фанданго, болеро или чем-то подобном, — объяснил он. — С другой стороны — заметьте это, пожалуйста, — сварливо проговорил он, — я выбрал вас в жертвы.
— Как интересно, — сказала Софи. — Я вся внимание.
Гомон стих, оркестр возвратился на эстраду, негритянки вновь превратились в обнаженных белых девиц и удалились. Сладкий тенор — сплошные глаза, зубы и рыдание в голосе — вышел и запел «Санта Лючию» и другие популярные песни. Он тоже ходил по залу. Леди Брейсли подарила ему веточку мирта из вазы на столике.
Затем последовал гвоздь программы — знаменитая исполнительница негритянских песен. Она была волнующе прекрасна, и, когда она запела, в «Космо» воцарилась тишина. Одна из ее песен говорила о безнадежности, горе и унижениях, и она сделала из нее подобие обвинительной речи. Софи почудилось, что под напором певицы аудитория дрогнула, ей было странно, что такие, как леди Брейсли и Кеннет, одобрительно поглядывают на негритянку и самодовольно ей аплодируют.
— Это было замечательно, правда? — сказал Грант, когда певица ушла. Услышав ее, Аллейн откликнулся:
— Необыкновенно. По-видимому, современная публика находит, что погоня за удовольствиями удовлетворяется лучше всего, когда у нее выбивают почву из-под ног. Как думаете?
— Да разве всегда не было то же самое? — сказал Грант. — Мы обожаем, когда нам напоминают, что прогнило что-то в датском королевстве. Это помогает ощущать свою значительность.
Программу завершил весьма стильный ансамбль; огни были притушены, музыканты незаметно перешли на танцевальную музыку, и Грант сказал Софи:
— Хотите или не хотите — пойдемте.
Они танцевали, почти без слов, но с удовольствием.
Появился Джованни. Леди Брейсли танцевала с ним. Они с большим умением выделывали сложные па.
Ван дер Вегели с полуулыбкой, тесно прижавшись друг к другу, качались и делали повороты на краю освещенного пятачка.
Майор Суит, который ринулся приглашать Софи, но опоздал, опустился назад на стул, пил шампанское и угрюмо собеседовал с Аллейном. Аллейн быстро заключил, что майор был из тех умелых выпивох, которые, не будучи трезвы, очень долго владеют собой.
— Милая девчушка — эта, — говорил майор. — Естественная. Хорошенькая. Но учтите — наглости хоть отбавляй. Глазищами так и сверлит, а? — Довольно мрачно он пробормотал: — Милая, хорошенькая, естественная девчушка — как я и говорил.
— Вы собираетесь ехать дальше? — спросил Аллейн.
— А вы? — вопросом на вопрос ответил майор. — Что дело, то дело. Никаких имен, — добавил он неопределенно, — никакой тебе маршировки с полной выкладкой. Как у нас заведено. При прочих равных.