- Докажите мне... - говорит он. - Представьте мне доказательства того, что вы сказали о Павле.
Нечаев склоняется к нему.
- Я отведу вас на место, - произносит он, медленно выговаривая каждое слово. - Я отведу вас на то самое место и открою вам глаза.
Он молча встает, спотыкаясь добирается до двери. Находит лестницу, спускается по ней и тут понимает, что забыл дорогу на улицу. Стучит наудачу в дверь. Ответа нет. Стучит в другую. Усталого вида женщина в шлепанцах отворяет ее и отступает, чтобы его впустить.
- Нет-нет, - говорит он, - я лишь хочу узнать, как выйти отсюда.
Не проронив ни слова, она закрывает дверь.
С другого конца коридора доносится гул голосов. Дверь стоит настежь; он входит в комнату с низким потолком, похожую чем-то на птичью клетку. Трое молодых людей развалились в креслах, один читает вслух из газеты. Наступает молчание.
- Я ищу выход, - говорит он.
- Tout droit! - махнув рукой, отзывается чтец и возвращается к газете. Он читает отчет о стычке студентов с жандармами у стен философского факультета. Оторвав взгляд от листа, он видит, что незваный гость так и не стронулся с места.
- Tout droit, tout droit! - рявкает он, товарищи его хохочут.
Тут рядом с ним возникает чухонка.
- Господи, куда вас только не заносит! - добродушно замечает она. Взяв за руку, она проводит его, как слепца, по еще одной лестнице, по темному коридору, забитому ларями и сундуками, к запертой на засов двери, которую она отпирает. Вдвоем они выходят на улицу. Чухонка протягивает ему ладонь.
- Значит, у нас с вами нынче свидание, - говорит она.
- Нет. Какое свидание?
- Ждите вечером, в десять, на углу Гороховой и Фонтанки.
- Не приду, можете быть уверены.
- Ну, не придете, и ладно. А то вдруг да и придете. Есть же у вас родственные чувства. Вы нас не предадите, нет?
Вопрос она задает шутливо, точно он, в сущности, и не властен причинить им какой-либо вред.
- А то, знаете, кое-кто из наших поговаривает, что вы непременно нас предадите, - продолжает она. - Утверждают, будто вы по природе своей предатель. А вы как считаете?
Будь в руке его палка, он бы ударил ее. Но понять, куда можно побольнее ткнуть голой рукой это тупоокруглое тело, трудновато.
- Хотя, если даже человек разобрался в своей природе, какой ему от этого прок? - задумчиво продолжает она. - Я к тому говорю, что природа все равно его за собой потянет, сколько бы он над ней ни размышлял. Что толку вешать человека за то, к чему его подтолкнула природа? Все равно как вешать волка за то, что он овцу съел. Природы-то волчьей этим не исправишь, правильно? Или вот повесили того, кто предал Иисуса, - ну и что изменилось, ведь ничего?