— Она была пьяна, — констатировал Рейнхарт. — Можно надеяться, что это смягчило страдания. Тьфу, черт!
Морено отложила бумаги судмедэкспертов.
— К вечеру появится больше информации, — сказал Рейнхарт. — Меуссе работает вовсю. Давай все-таки несколько часов передохнем?
Когда Морено направлялась к бассейну, снег перешел в дождь. На город начали спускаться сумерки, хотя не было еще и трех часов, и она вновь задумалась над словами Рейнхарта о том, что надо зажечь свечу.
Правда, когда ей вспомнился вид тела безымянной женщины в Корриме, она почувствовала, что темнота ей ближе.
Просто день такой, подумала она. День, который не в силах толком раскрыться — или когда ты сам не в силах раскрыться. Из тех, что легче всего пережить, воспринимая действительность через узкие щелочки.
Такой день. Просто такое время года?
«Жизнь устриц, — подумала она, распахивая тяжелую дверь бассейна. — Интересно, как ее звали? Интересно, могла бы я оказаться на ее месте?»
19
— Он у меня, — сказал Краузе. — Мы только что вернулись.
— Кто? — спросил Рейнхарт. — Откуда?
— Андреас Волльгер, — ответил Краузе. — Ее муж. Опознание состоялось.
Рейнхарт уставился на телефон. Потом на часы. Было две минуты девятого утра, начинался понедельник.
— Ты нашел того, кто это совершил, и не сообщил мне?
Краузе кашлянул в трубку.
— Не того, кто совершил. Ее мужа. Он сейчас сидит у меня со стажером Добберманн. Чувствует себя неважно, мы только что побывали в Управлении судебной медицины и посмотрели на нее. Никаких сомнений. Ее зовут Вера Миллер.
— Вера Миллер? — переспросил Рейнхарт. — Почему ты звонишь только сейчас? Откуда тебе известно, что не он держал утюг?
— Утюг?
— Или что там, черт возьми, было… откуда тебе известно, что это не он?
Рейнхарт услышал, как Краузе передвигает по полу пианино. Или же так прозвучал его вздох.
— Ведь только восемь часов, — стал оправдываться Краузе. — Волльгер появился без четверти семь, и мы сразу отправились на нее смотреть. Вы собираетесь приехать поговорить с ним или будете продолжать допрашивать меня по телефону? Кстати, я почти уверен, что утюг тут ни при чем.
«Наш стажер начинает дерзить», — подумал Рейнхарт, положив трубку.
Краузе совершенно точно подметил, что Андреас Волльгер чувствовал себя весьма неважно. Когда Рейнхарт вошел в комнату, тот сидел на стуле абсолютно прямо, крепко сжимая на коленях руки. Он смотрел прямо перед собой пустым взглядом, а стажер Элиза Доберрманн в нерешительности стояла возле него. Она была одета в самую последнюю — не особенно страшную — модель служебного костюма для женщин-полицейских. Рейнхарт успел порадоваться тому, что он не женщина. И не обязан носить эту форму.