— Позвольте представить вам…
Чего уж там…
Кэт, прочитав радость на лице царя, забывает про свою тоску и волнение, и перебивает добросовестного служаку:
— Питер! Прости, я не могла не воспользоваться оказией и не приехать повидать тебя.
Первым, избавляясь от шока, он бормочет:
— Катюша, девочка моя, но это безумие… Такая дорога… Ты и верхом? А этот болтун, — кивнул он на сопровождающего, — мне ни слова о тебе, тра-та-та про всякую ерунду…
Она не согласна. Краснея и заикаясь под его взглядом, прошептала:
— Безумие — это жить вдалеке от тебя. Я была бы признательна, если б ты простил меня за самовольство. Здесь так замечательно!
О! Глаза Петра светились как раз таким безумным блеском — настоящий фейерверк. Нельзя было не восхищаться её преданностью ему. Сколько усилий она предприняла, чтоб достигнуть его. Он жарко обнимал, жадно целовал и глухо спрашивал:
— Отчего же не подошла сама, а прислала Михаила с письмом?
Кэт, покорённая его манерами, обходительностью и добротой, прижавшись щекой к его обшарпанному мундиру, каялась:
— Загадала — если прочтёшь сразу, то останусь и дождусь тебя…
Он отстраняет её от себя, смотрит внимательно.
— А если б в карман сунул? Мог?
Она приложила ладонь к его чувствительному сердцу и немного испуганно прошептала:
— Тогда б развернула поводья и ускакала, не дождавшись, и Михаилу наказала, чтоб ничего не сказывал про меня, случись положить тебе письмо в карман.
— Горе луковое, — прижал он её к себе, — а если б я торопился или ни захотел читать при чужих глазах, вот как тогда с этим, а?… Это ведь отец твой ел глазами, догадался, торопил…
Он опять втиснул её в себя. Чудны дела твои, Господи! Она тут, рядом, мысли мо ли! Да, она могла быть непослушной и непоследовательной. Могла быть по-мужски выносливой и рассудительной. Могла быть по-женски лукавой и по — детски непосредственной, но это не делало её менее привлекательной и желанной!
— Сумасшедшая, ты представляешь, чтобы могло случиться?!
Она не представляла, но сделала бы это. Исчезла из его жизни навсегда.
Покрапывал дождь. Михаил стоял в сторонке наблюдая за встречей и не спуская взгляда со спотыкающегося от такой картинки неожиданно выворачивающегося на них народа. Те кто был с Петром рядом, зная его нрав и запреты об пол лбами не хлопались. Говорили на равных, отдавая уважение его воинскому чину.
— Господин бомбардир, — осмелился он встрять, — шли бы вы в избу, нечего народ смущать. Падают вон. Царь мужика милует. Опять же дождит, вымокнете.
Пётр с немалым удивлением уставился на служивого. Тот замер, внутренне напрягся, готовил ответ. Царь фыркнув носом, притворно погрозил ему кулаком.