— Подожди! — вскрикнул Витор.
Эшли издала горький смешок.
— Чего? Наше занятие любовью два года назад не имело для тебя никакого значения, а сейчас вдруг нет ничего важнее нашего бракосочетания. Ты, видно, можешь спокойно скользить по поверхности, ну а я, к сожалению, не…
— Что не имело для меня значения? — прервал Витор. Какое-то мгновение он разглядывал кольцо в своей руке, потом сунул его в задний карман брюк. Когда он поднял на нее взгляд, в его глазах светился холод. — Если память мне не изменяет, это ты объявила его «несущественным» и попросила забыть о нем. — Обожающий жених уступил место суровому обвинителю.
— После того, как ты сказал, что тебе не до меня, — кисло возразила Эшли. — Это можно было понять так, что ты не желаешь иметь со мной никаких дел.
Долгое, тягостное мгновение он пристально разглядывал ее.
— Так ты просила забыть о нашей встрече из-за того, что я… — Опустившись на софу, он спрятал лицо в своих руках. Наступило напряженное молчание. Стало слышно, как на каминной полке тикают бронзовые часы. Где-то чирикала птичка. — Мне было очень дорого то наше занятие любовью, — произнес он наконец, проведя обеими руками по своим густым темным волосам и подняв глаза на нее. — Я любил тебя. Во время той нашей февральской встречи я понял, что ты нечто особенное. Я знал, — пусть это прозвучит банально, — что мы созданы друг для друга.
Эшли не желала поддаваться обману и потому требовательно спросила:
— Почему же ты сказал, что тебе не до меня?
— В разгаре был сезон Формулы-1.
— Какое это имело значение?
— Огромное!
— Не понимаю. Пусть ты зациклился на своих гонках, я тоже была занята работой. У меня не было времени на роман, и я не позволила бы, чтобы он помешал твоей или моей карьере. Я знала, что ты был поглощен гонками, и не собиралась посягать на твое занятие.
— Да, но… — Витор вздохнул. — Сядь, я постараюсь объяснить.
Эшли присела с другой стороны софы, подальше от него. Приятно было узнать, что он считает ее особенной, но она не рассматривала его признание как сигнал для того, чтобы броситься в его объятия. Ну уж нет. Эшли была гораздо осторожнее, да и ситуация оставалась слишком запутанной.
— Для меня преданность спорту означала, что на протяжении восьмимесячного сезона гонок я полностью забывал о всех других сторонах своей жизни, — заговорил Витор. — Кроме разве что строительной компании. Моя мать считала нужным приглашать на ленч всю команду «Дэлджети» каждый год, так как только таким образом могла заставить меня взять выходной. И она была права. — Витор криво усмехнулся. — Однако Формула-1 оставалась моим главным приоритетом, и я не терпел посягательств на него. Я преднамеренно избегал все, что не было связано с гонками и могло затронуть мои эмоции или помешать моим мыслям. В течение восьми месяцев я жил только одним, подчинялся железной дисциплине. Пресса восхищалась моей самоотверженностью, хотя сегодня она похожа скорее на эгоизм в сочетании с жестокостью, — закончил он и нахмурился.