Народ там зашевелился. Кто-то, согласно мизансцене, двинулся было за кулисы, но в этот момент откуда-то снизу раздался еле слышный лязг. В следующее мгновение Алене показалось, что мир сходит с ума. Впрочем, она в своем убеждении была не одинока. Все, как один, и на сцене, и в полутемном зале вздрогнули. Сцена начала медленно двигаться. Вернее, начала двигаться ее центральная часть. Алена инстинктивно вжалась в спинку кресла, поскольку в следующий миг ей показалось, что декорация неуклонно ползет прямо на нее, грозя обвалиться в зрительный зал всей своей картонно-деревянной массой. Лина тоненько пискнула и прильнула к Людомирову, что совершенно не соответствовало ее статусу. По статусу она должна была бы перепрыгнуть через ряд и прильнуть к Ганину, но страх оказался сильнее. На сцене все смешалось. Из-за кулис повыскакивали перепуганные актеры, среди которых мелькал белый капюшон отца Гиви. Все они сбились ближе к краю, с ужасом наблюдая за ползущим остовом центральной части декоративного замка.
— Кто включил сцену! — не своим голосом завопил главный и схватился за лысину. — Где механик, мать вашу!
Его никто не слушал. Внезапно движение прекратилось, по залу разлилась напряженная пауза.
— Да кто ж его знает, за каким хреном нажали кнопку. Руки бы пообрывать, шутнички! — раздался скрипучий голос откуда-то из-за кулис. Скорее всего он принадлежал механику сцены. — Сейчас все вернем на место.
Все расслабились. И тут раздался истошный, заходящийся крик Лины. Она заорала так пронзительно, что Алене показалось, будто этот крик вытесняет сознание из ее головы. Лисицына, не переставая, кричала на одной ноте, указывая рукой куда-то наверх задника декораций. Алена проследила за ее жестом и едва удержалась, чтобы тоже истошно не заорать. Журавлев никуда не уходил, он не пропустил репетицию, он на ней присутствовал, если это можно было назвать присутствием. Его тело висело в двух метрах от пола, распятое на скрещенных досках, составляющих основной остов декорации. Руки и ноги его были плотно привязаны, а голова безвольно свисала. В его груди торчала длинная шпага. Белая рубашка, от ворота до самого ремня брюк, была пропитана кровью. Кровь капала и с ботинок, капала прямо на доски сцены, оставляя на них темные пятна. Людомиров наконец опомнился и зажал Лине рот ладонью. Та тут же обмякла и повалилась на сиденье без чувств. Все замерли. В этой тишине Алена отчетливо услышала стук капель, стекающих с ботинок Журавлева. Позади, на режиссерском столе, с невообразимым треском грохнулась лампа. Первым опомнился Илья. Он пулей понесся к сцене, в один прыжок взобрался на довольно высокий помост и подлетел к телу Журавлева.