— Вы считаете себя очень умной, — заметил я без укора.
— Не я одна так считаю.
— Пожалуй. Вот и я тоже.
— О чем тогда разговор?
* * *
76. БОЛЬШУЮ ЧАСТЬ ВРЕМЕНИ ВЫ ЧУВСТВУЕТЕ КАК БЫ КОМОК В ГОРЛЕ.
Верно. Неверно.
77. ВЫ ЧАСТО ЧУВСТВУЕТЕ В РАЗНЫХ МЕСТАХ ТЕЛА ЖЖЕНИЕ, ПОКАЛЫВАНИЕ «ПОЛЗАНЬЕ МУРАШЕК».
Неверно.
78. ИНОГДА ВАМ ХОЧЕТСЯ ЗАТЕЯТЬ ДРАКУ.
Набоков не относится к числу моих любимых писателей. Даже в самой близкой для моей души вещи, в «Машеньке», видна некоторая механистичность исполнения замысла, который заранее продуман. Пушкинского «даль свободного романа сквозь магический кристалл я неясно различал» у Набокова нет, он всегда все различает от начала до самого конца, это вдохновение ума, но не вольный полет фантазии, а если и есть фантазия, то это опять-таки фантазия ума, если есть неожиданные повороты, то эти неожиданности — умственного, запланированного характера.
Наверное, я не прав. Я не специалист.
Просто я вспомнил книгу, к которой у меня отношение особое. Первую половину я не мог читать без отвращения, вторую — без восторга. Это, конечно, «Лолита». Отвращение мое вызвано естественным неприятием нормального здорового мужчины патологической любви эгоистичного самовлюбленного интеллектуального самца к девочке — именно к девочке, а не девушке, к девочке, которую природа еще не подготовила к тому, чего возжелал от нее Гумберт Гумберт (и не имеет значения, что она уже оказалось женщиной — в смысле сугубо анатомическом), к девочке, а не к нимфетке, как поименовал ее изощренный сладострастник, пряча этим красивым словечком суть: ребенок перед ним, дитя. Вторая же половина, если убрать из нее необходимые автору для сюжета скабрезности, есть замечательная панорама подробностей американской жизни. Многие, подозреваю, эти-то страницы как раз и пролистывают, для них история кончилась эпизодом в гостинице, они пролистывают от одной постельной сцены до другой. А для меня образ страны, начертанный талантливым, тут не поспоришь, пером Набокова, гораздо интереснее. И вообще, психологические переливы, полагаю я — как неофит, естественно, — не такое уж трудное дело. В двадцатом веке психологию описывать, вникать в нее и выворачивать то так, то эдак довольно просто: предшественники хорошо взрыхлили, удобрили и засеяли почву, осталось собирать урожай. Куда реже встречается мне способность показать — ну, что бы? — да вот то, как вдруг у тополя за окном при полном безветрии, когда весь он застыл тускло и молча, вдруг, будто невидимая птица присела, прогнется и закачается одна ветка — или даже один лист вдруг встрепенется, словно и не от ветерка, а сам по себе, по собственной юле…