В моем кубрике со мной квартируют два семидесятилетних морских пса еще со старых времен Первой мировой и даже раньше, боже мой, один из них, швед, даже до сих пор шьет парусину большой иглой. Меня они терпеть не могут, потому что я валяюсь на койке и просто читаю и отказываюсь учиться шить парусину, а не читать, а еще выхожу в полночь стучать на пишмашинке эконома у него в крохотной каютке-кабинетике, где пытаюсь закончить «Море – мой брат». Я уже поменял там все имена, и у меня совсем другое чувство. У себя на шконке я читаю не что-нибудь, а всю «Сагу Форсайтов» Голзуорти, целиком, которая не только показывает мне британскую жизнь до того, как я дотуда добрался (а направляемся мы в Ливерпул, как я уже говорил), но и дает представление о сагах, сиречь легендах, романах, связанных в одну величественную повесть.
Каждый вечер в пять или шесть я теперь – как тот босоногий индеец на «Дорче», мне приходится все судно охватывать, все кубрики и каюты, и проверять, закрыты ли иллюминаторы и задраены ли. Действуют правила военного времени, светомаскировка. Поэтому приходится не только заходить в каюту тридцатиоднолетнего капитана и проверять его иллюминатор, пока он пять минут спит капитанским сном (бедный парнишка никогда не спал, честное слово), но и преодолевать кубрик вахты с-восьми-до-десяти, а это трое чокнутых пацанов с мускулатурой и татуировками, которые все время оттачивают метание ножей в дверь. Когда собираешься открыть дверь (в переборке), слышишь «Шлём», это нож только что промазал и не воткнулся, потом слышишь «Попал!» – и это нож воткнулся. Потом надо стучать. В этом рейсе погода почти всегда стояла мокрая, и я вынужден был ходить все время в зюйдвестке, знаешь, что это за наряд, глостерские рыбаки его носят с большой резиновой шляпой и саванным прорезиненным плащом, на всех картинках шторма в море девятнадцатого века ты его видела, и вот в этом костюме мне приходится стучать, и они отвечают: «Заходи, Спенсер Трейси!» Я не уверен, что они следующий нож не метнут, но мой долг – войти и проверить у них иллюминаторы. Они поднимают свои ножи. Я ни одному ни разу даже слова не сказал. Весь рейс на борту не больше дюжины слов вообще произнес.
Потом около шести я на баковой вахте, в сбирающемся морском сумраке и мручно серой атлантической мороси, и это, само собой, лучше всего. А однажды вечером где-то в это время я увидел, как по волнам плавает нефтебочка на 33 градусах, и снял трубку телефона, что там в переборке установлен, и вызвал мостик. Они аккуратно приняли на левый борт, подальше от нее, вызвали наши конвойные корабли ВМС США, а позже мы услышали взрыв той мины. И прямо посреди океана, о как.