Митька Ольшевец придержал поводья и легко выскользнул из седла. Привязав низкорослую кобылу к частоколу, он бесшумно отворил калитку и, крадучись, направился к лому. В предрассветных сумерках одиноко стоявший дом казался заброшенным. Тихо взвизгнула большая мохнатая овчарка и заскулила, прижимаясь к Митьке.
— Тихо, Тайгуша, тихо, — шепнул Митька, погладив собаку. На его совсем еще детском лице промелькнула улыбка.
Митька осторожно потрогал дверь, но она не поддалась. Тогда он по лестнице залез на чердак и спустился в кухню. Выглянувшее солнце осветило составленные в углу весла, багры и лопаты. Под низким потолком над печкой вялилась рыба. Митька заглянул в печь, вытащил из чугунка вареную картошку, сунул в рот и, сняв сапоги, босиком прошмыгнул в комнату. На высокой кровати, укрывшись пестрым лоскутным одеялом, спала женщина. Митька прислушался к ее ровному дыханию, осторожно снял со стены двустволку и так же бесшумно, на цыпочках направился к двери.
— Митька, воротись! — услышал он за спиной женский голос. — Положь ружье!
Женщина поднялась с постели. В длинной холщовой рубахе, с густой черной косой, она казалась совсем молодой.
— Маманя… Нельзя мне… без оружия… Какой я партизан… без оружия.
— Партизан… — передразнила мать и вырвала у него ружье. — Снимай штаны!
Митька строго посмотрел на мать.
— Партизан я, маманя, боец революции.
— Какой ты, к лешему, боец, коли у матери ружье воруешь?
Мать сняла со стены старые вожжи и хлестнула Митьку по заду. Митька вздрогнул, но тут же снисходительно усмехнулся. Мать хлестнула его еще раз.
— Вот запру в погребе, будешь там партизанить с квашеной капустой.
— Не маленький… Не запрете!
Мать стукнула его по загривку.
— Садись, поешь… Оголодал небось…
Митька присел к столу. Мать поставила на стол блюдо с холодной картошкой. Отрезала кусок хлеба.
— Ешь пока. Потом обед сготовлю. — Она присела.
— Днем-то вроде ничего… за хлопотами, — говорила она, глядя на сына. — А вечер придет, скотину запру… Хоть вой! Одна-одинешенька. Собака скулит, и я с нею… Не пущу я тебя из дома, хоть ты что! Ведь убьют… ненароком.
— Не убьют, маманя!..
Во дворе залаяла Тайга. Мать подбежала к окну и сразу отпрянула, увидев за стеклом небритое, обросшее рыжеватой клочковатой бородой незнакомое лицо.
— Не признала, что ли?.. Силантий я. Пошла прочь, дрянь! — огрызнулся он на собаку. — Отопри, Дуня.
— Силантий, — чуть слышно прошептала мать и, бросив вожжи, распахнула окно. — А Федор где?
Силантий молчал.
— Папка где? — крикнул испуганно Митька.
Сутулый вытащил из-за пазухи расшитый кисет и нательный крестик, протянул их на раскрытой ладони…