— Это-то так, мистер Савелли; но вы простите меня, если, согласно моему политическому кредо, я считаю ваш угол тупым.
Поль недоумевал, кто может быть это серьезный, интеллигентный друг Барнея Биля, говорящий так вежливо и с таким достоинством. В его речи был оттенок простонародного акцента, но слова точно и ясно передавали мысли.
— Вы думаете, что мы идем кружным путем, в то время как ваше нападение ведется более прямо.
— Да, это так. Надеюсь, вы не обидитесь на меня за мои утверждения. Ведь вызов исходил от вас.
— В самом деле. Но думаю, что мы не станем врагами.
— Ну, конечно! — отозвался мистер Фин.
Карета остановилась перед большим красивым домом, стоявшим в стороне от дороги. Имя, которого Поль не мог разобрать, было написано над воротами. Они прошли в ворота и по нескольким ступенькам поднялись к входной двери, которую мистер Фин открыл своим ключом. Первым впечатлением Поля при входе в просторный вестибюль, было большое количество яркой и свежей живописи, многочисленные картины в золоченных рамах. Появилась горничная и приняла шляпы и пальто.
— Наш ужин очень скромен, мистер Савелли. Не откажитесь разделить его с нами, — сказал мистер Фин.
— С величайшим удовольствием, — ответил Поль.
Хозяин открыл двери направо, в столовую. Джен и Поль вошли и остались там одни на несколько мгновений. Поль слышал, как в вестибюле Барней Биль говорил хриплым шепотом: «Велика подать мне на кухню кусок хлеба и мяса, Сайлес. Ты знаешь, что я ненавижу вилки и предпочитаю есть без пиджака».
Поль схватил Джен за руку, растроганный.
— Ты слышала? Дорогой старина!
Она подняла на него светлые, спокойные глаза.
— Ты не шокирован?
Он шутливо потряс ее:
— Да за кого ты меня принимаешь?
Джен не сдавалась:
— За того, кого девицы в моем положении называют «особой»!
— Ты ужасна.
— Это слово ужасно, а не я. Ты так высоко поднялся над нами.
— Но похоже, что и вам живется неплохо, — сказал Поль, оглядываясь кругом. Джен ревниво следила за выражением его лица. Столовая, столь же обширная, как и вестибюль, тоже была увешана золотыми рамами с яркой живописью. Не было видно ни вершка свободной Стены над дубовой панелью. Резкие пейзажи, деревянные портреты, морские этюды с волнами как из кованого железа слепили глаза. Казалось, будто детский сад пригласили в качестве жюри для выставки в Академии художеств. Тому же детскому саду поручили, видимо, и разместить картины на стенах. Это был какой-то убийственный конгломерат, живописная анархия, какой-то издевательский, исступленный индивидуализм.
Поль, глядя на живописный кошмар, забыл о Джен, следившей за ним холодным, вызывающим взглядом.