Воспоминания Жанны Кригер (Кригер) - страница 3

Да и какое может быть значение, если погром разрешил сам самодержец всея Руси? Зачем? Страну раздирали революции, трон империи ежедневно утрачивал устойчивость. Как отвлечь недовольные массы от революционных идей? Надо не только показать им, кто повинен во всех бедах, но и дать возможность «отвести душу». И стало так. Потом, уже после кровопролития, царь обратился к евреям с сочувственным посланием, сожалениями о случившемся. Это фарисейство было одобрительно встречено некоторой частью еврейства, понадеялись, что зверству будет положен конец. Но два года спустя вспыхнул новый погром, не менее жестокий.

Это было жутко видеть. Пьяные толпы заполонили улицы, впереди шли попы с хоругвями. У толпы, как известно, не бывает мозгов, она не умеет думать. Да и отправились они в свой омерзительный путь совсем не за тем: громить, грабить, насиловать, убивать. Дедушка с бабушкой жили в то время в одном доме с двумя женщинами, матерью и дочерью. Ни фамилии, ни имен их не помню, но знаю, что дочь держала парикмахерскую, а мать славилась тем, что когда–то работала нянькой у самой царской семьи. Ходили слухи, будто она нянчила цесаревича Алексея.

Перед тем, как толпе подойти к нашему дому, мать парикмахерши сняла с красного угла икону и вышла к подъезду. Женщина известная, славилась высоким авторитетом. Встала на пути громил, подняв в руках икону, и говорит: «Сюда не заходите! Здесь живут хорошие люди. Их нельзя обижать». И толпа, немного помявшись у дверей, повернула в сторону. Так пришло неожиданное спасение.

В тот же вечер дедушка и бабушка собрали детей и срочно вывезли в какой–то соседний городок к родственникам. После завершения погрома они вернулись. Черносотенцы больше к нашему дому не подходили. А не окажись такой соседки рядом, кто знает, чем это могло закончиться. Тем более, что поживиться в семье дедушки было чем. Мама моя все это пережила, ребенок–ребенок, но что происходило в городе, понимала. Страх, боязнь черносотенской толпы сохранились в ее сердце на всю жизнь. Уже потом, когда я была взрослой и по Свердловску поползли слухи о том, что должна начаться новая волна гонений на евреев (мы потому и уехали в Израиль), она доставала топорик для рубки мяса и говорила мне:

— Жанна, положи под тумбочку, мало ли что может быть!

— Да что же это? — отвечала я ей. — Неужели стану топориком размахивать?

— Не знаю, но чтобы что–то под рукой было, — возражала она.

Инстинкт самосохранения, вложенный в нее кишиневскими погромами, не отпускал ее до последних дней. Это жуткие картины. Пьяная толпа гуляет по городу, крушит дома и заведения богатых евреев. Бедным тоже доставалось, но не так. Кстати, был у меня такой случай. Одной знакомой еврейке я подарила пластинку с еврейской музыкой. На следующий день встречаю ее: