Арно сидел бледный, покрытый испариной. Он то щупал у себя лоб, то начинал вертеться, то бормотал, что его тошнит, и просил у Птаха на минутку остановиться. Дионисий Тигранович втихомолку посмеивался.
– Бывает, что и выживают! Главное, всегда настраивать себя на лучшее! – утешал он Арно.
Несколько минут секретарь страдал, тихо раскачиваясь на сиденье, затем не выдержал и схватил Гая за рукав.
– Я отравлен! Я слабею! Собираетесь ли вы что-нибудь предпринять? – прошептал он.
– Разумеется, – заверил его Гай и легонько потянул свой рукав, высвобождая его. – Пока ты жив, подыщи, пожалуйста, секретаря себе на замену! Требования те же. Исполнительность, сообразительность и… умение не доставать хозяина, когда он занят! Кстати, последний навык ты, кажется, утратил.
Птах в деле объезда пробок творил чудеса. Навигатор не включал, уверяя, что правда навигатора – это правда пятиминутной давности, а потому уже неактуальная. Боковые интервалы ощущал с зазором до волоса. Все московские дворы знал так, словно в каждом снимал когда-то квартиру. Его ярко раскрашенный автобус протискивался и туда, куда с трудом бы проник и мотоцикл.
Дайни жила за городом, в сторону Сергиева Посада, там, где роскошь подмосковных дачных поселков сменялась селами старыми, исконными, возникшими некогда на столбовой дороге. Пыльные ивы клонились к дороге у мостов, и прыгали по сторонам шоссе маленькие ярославские домики, похожие на нарядные курятнички с теснящимися окошками.
Повсюду было понатыкано множество камер, кроме того, практически в каждой деревне таился гаишник. Узрев из кустов несущийся автобус Птаха, он выскакивал из своей укромной щели, дрожа от нетерпения и потрясая одновременно радаром и палочкой.
Птах охотно притормаживал. Заднее стекло отъезжало, и выглядывал Дионисий Тигранович. Глаз гаишника он не искал, зато зорко всматривался в его лоб над бровями.
– Здравствуй, Коля! Как Анна Васильевна? Как Дашенька? Спит ночами? Зубик прорезался? – кричал он прежде, чем гаишник успевал открыть рот. Гаишник терялся, потом делал отпускающее движение палочкой, и они проезжали.
– Анна Васильевна – это его мама, – объяснял Белдо Гаю. – А Дашенька – дочка. Кошмарное имя! Если бы у меня была дочка, я назвал бы ее Афродитой!
– Дочка по имени Афродита? – переспросил Гай.
– А что? В любом случае у нее было бы всего одно имя, а не множество, как у дочери Долбушина!
Гай шевельнул уголками губ, что должно было означать вежливую улыбку. Он думал о чем-то тревожном, невеселом и, видимо, важном. Умный старичок ощутил это и тоже замолк.