Верил он, что Марлена приедет к нему? Во всяком случае, очень хотел. Очень. Это она знала. Но обещаний никаких не дала, хотя было трудно. Потом, когда он уехал, было трудно и горько вставать утром и знать, что он не позвонит. Было грустно уходить после лекций и знать, что его нет в Москве. Было даже одиноко. Она писала ему часто, очень часто и жадно ждала его писем. Сашка писал неровно: то раз в три недели, а то за три дня — пять писем. Никогда не пожаловался, что скучает; никогда не обмолвился, что ошибся, что лучше бы устроиться поблизости от Москвы. Или в каком-нибудь большом городе. Нет, наоборот, хоть в газету неси его письма: да, трудно, но в этом и счастье; да, не хватает и того и этого, но если не мы, то кто же? Потом — описание… Нет, целый трактат о том, как вдвоем с молоденькой акушеркой принимал первые роды в палаточном городке совхоза. И опять восторги: вот и есть коренной житель будущего огромнейшего — Сашка не сомневался в этом! — агротехнического центра. А в конце — несколько сумбурных, горячих слов: она, Марлена, лучшая девушка в мире, и когда они будут вместе…
Никогда!
То, что они не будут вместе, сама Марлена поняла окончательно лишь в ту минуту, когда в комиссии по распределению ей задали обычный вопрос: «Куда хотели бы получить назначение?» Секунду — одну только секунду — у нее на языке вертелось название палаточного городка (к этому времени он, впрочем, уже стал обычным одноэтажным поселком), где принимал роды, делал операции и лечил от всех болезней неисправимый романтик Сашка. Одну секунду! Но она совладала с собой и обычным, чуть вызывающим тоном, сказала:
— Вопрос, вероятно, уже решен? Куда назначат.
Какой-то человек, которого она не знала, перелистывал ее «дело». Он поднял усталые глаза:
— Ваш отец — тот самый политрук Ступин, который в войну с белофиннами…
Она сухо перебила:
— Да, тот самый.
Ей всегда было неприятно говорить о подвиге отца. Казалось, будто его именем она добивается себе каких-то преимуществ и поблажек. Она почти не помнила отца, он погиб, когда ей не было пяти лет.
— А ваша мать?
— В Москве.
— Вы живете с матерью?
— Да.
— Братья или сестры есть?
— Нет.
Она хотела добавить, что мать замужем, но не добавила. Это могли воспринять как осуждение, могли подумать, что в семье нелады. А она вовсе не осуждала мать, давно привыкла к отчиму и даже любила его.
Человек, задававший вопросы, наклонился к соседу слева, что-то негромко сказал, затем повернулся вправо и так же негромко поговорил с директором. Директор вытащил из-под вороха бумаг какой-то листок, и оба, проглядев этот листок, согласно кивнули. Человек с усталыми глазами опять посмотрел на Марлену: