Но, любуясь тем, как свободно творят его детишки, Уэйтс пережил прозрение. Все это, в сущности, не так уж важно, понял он. Он сказал мне: «Я понял, что единственное мое реальное дело как музыканта и автора песен – это изготавливать украшения для человеческих мозгов». Музыка не что иное, как декорации для воображения. И только-то. Осознав это, продолжал Уэйтс, он словно заново увидел мир вокруг. После этого писать песни стало не так мучительно.
Внутричерепная ювелирка! Какая прикольная работа!
А в общем-то, все мы занимаемся тем же – все мы, те, кто день за днем делает всякие любопытные вещи без какой-либо рациональной причины. Если вы творите, то можете создать любой дизайн ювелирных украшений для мозгов или души других людей (или просто для собственных мозгов и души). Можете сделать свое произведение провокационным, агрессивным, сакральным, авангардным, традиционным, серьезным, разящим, развлекательным, брутально-жестким, затейливо-вычурным… но, сделанное и высказанное, все это не более чем внутричерепная ювелирка. Просто декоративные украшения. И они великолепны. Но скажем честно, разве стоит из-за этого себя изводить?
Расслабьтесь чуть-чуть – вот что я хочу сказать.
Ну, пожалуйста, постарайтесь расслабиться.
Иначе все это не имеет никакого смысла!
Итак, подводим итог: искусство абсолютно бессмысленно.
Однако одновременно оно наделено глубоким смыслом.
Это, конечно, парадокс, но мы с вами взрослые люди и, надеюсь, как-нибудь сможем это переварить. Я думаю, каждый из нас способен воспринять две взаимоисключающие мысли одновременно, и мозг при этом не взорвется. Вот и давайте попытаемся. Парадокс, который вам нужно спокойно воспринять, если вы хотите вести радостную творческую жизнь, звучит как-то так: «Мое самовыражение в творчестве должно быть для меня самой важной в мире вещью (если я хочу заниматься искусством), а еще оно не должно иметь никакого значения (если я хочу сохранить рассудок и жить нормально)».
Иногда вам придется буквально за минуты перескакивать из одного края этого парадоксального спектра в другой, а потом обратно. Работая над этой книгой, например, я вожусь с каждой фразой так, словно будущее человечества зависит от того, окажется ли фраза точной.
Мне не безразлично, потому что я хочу, чтобы книга получилась хорошей. Значит, фраза требует полной отдачи, любое другое отношение – позорная небрежность. Но когда я начинаю исправлять свою фразу – иногда сразу же после того, как она была написана, – мне хочется выбросить ее к свиньям, чтобы никогда больше не видеть. (Если только я не решу, что фраза мне все-таки нужна, – тогда, разумеется, придется вырыть ее косточки, реанимировать и снова взирать на нее как на сокровище.)