Вечерело. В эти часы Николай любит постоять у крылечка своей маленькой, посеревшей от дождей и ветров хаты. С матерью они отстроили ее еще в суровую военную зиму на пепелище разрушенного бомбой дома.
Трудными были послевоенные годы. Ушли из села Миша Самохвал, Сашко Лесач и другие хлопцы и писали «оттуда» романтические письма, соблазняли легким заработком, привольной жизнью…
С тоской глядела Александра Степановна на своего. Неужели уедет, оставит ее, старую и больную? И не увидит она просторной и светлой хаты, крытой железом, белой вишни под окошком, шалунишек-внучат. Сын ловил ее тревожный взгляд:
– Успокойтесь, маманя. Не уйду я от этой земли, от хлеба, которым вы меня вскормили.
О, какие хлебы пекла Александра Степановна! Округа давно уже покупала батоны и булки в магазине, а она все содержала в порядке и деревянную квашню, и жестяные формы. Лучше всяких пирогов и пышек казался Николаю испеченный матерью пшеничный каравай. Душистый, ноздреватый – ешь и есть хочется.
Нелегок крестьянский труд. Немного оставляет он человеку свободного времени. Мало было его и у Николая. Но это не мешало ему замечать все хорошее. Скромный до застенчивости, он нежно любил односельчан, бескорыстных тружеников, сердцем и душой прикипевших к родной земле. Он мог без конца слушать рассказы седых стариков о лихой революционной молодости, о том, как кровью платили они за право быть хозяевами на здешних лугах и полях. Мог он ранним сенокосным утром остановиться, как вкопанный, засмотреться на малиновый рассвет, заслушаться трелью жаворонка в бездонном украинском небе, с волнением вдыхать весенний аромат земли, который в состоянии заглушить даже запах бензина. О чувствах, одолевающих его в такие минуты, поведал Николай пока только одному человеку – ровеснице и односельчанке Ольге… Но в тот беспокойный день, после письма от дружка, захотелось ему излить душу и еще кому-нибудь.
…Из лощины, что за околицей, ползет на Лесные Хутора белый клочковатый туман. Бродят в густой траве спутанные кони. Медленно приближался к дому Николая Иван Трофимович Ивахно, бывший фронтовик, бригадир.
Долгим был у них разговор. Прощаясь, Трофимыч сказал:
– Вообще-то правильно пишет тебе приятель. Не дело это – с семилеткой воду возить. Но ничего! – Бригадир лукаво подмигнул Николаю. А придя домой, достал из гардероба военную гимнастерку, отгладил ее, до блеска натер зубным порошком медали, аккуратно повесил «фронтовую красу» на спинку стула.
– Пойду к председателю: пусть посылает Сеника учиться на тракториста…
Через несколько дней Николая провожали на курсы, в город. В вещмешке рядом с парой белья аккуратно лежала завернутая в белый рушник краюха душистого материнского хлеба.