Но для Ипполито сама мысль о том, что его сын… Его сковало ужасом, в глазах потемнело.
— Ты… хочешь сказать… он… Что они сделали его ганимедом или он согласился… он пошёл на эту мерзость ради денег?
— Да подожди ты! Она говорила о ком-то из камергеров! Имени д'Альвелла не называл.
Ипполито со свистом втянул в себя воздух и резко встал. В глазах все плыло, но он двинулся к двери и, почти ничего не видя перед собой, понёсся в коридор, где жили камергеры. Сына он застал у себя в комнате, занятого склокой с пажом, омерзительно почистившим его латы. Маттео был раздражён — причём, сразу тремя обстоятельствами: неудачей на турнире в поединке с мессиром Бальди, чего не мог простить себе, ссорой с синьориной Фаттинанти, коя нравилась ему, но упорно не замечала его ухаживаний, и нелепым проигрышем в карты в кабачке. Фортуна отвернулась от него. На паже он просто срывал злость, хоть ленивый шельмец и вправду поработал из рук вон плохо. Вид отца, явно разъярённого чем-то, сразу заставил Маттео, ощущавшего, что рыло у него в пуху, особенно из-за проигрыша пяти лир, насторожиться и прогнать пажа к чёрту. Однако первые же слова отца ошеломили юнца.
— Ты когда-нибудь позволял мерзавцу Комини прикасаться к тебе? Он совратил тебя?
Маттео изумился.
— Мессир Тиберио? Почему мерзавец? Его же убили. Почему ты так о нём, отец?
Дыхание Монтальдо чуть успокоилось. В глазах прояснилось. Ну, конечно, как же он не подумал-то? Тиберио просто побоялся бы предложить мерзость его сыну. За подобное Ипполито убил бы его на месте или бездумно сволок бы в Трибунал к Портофино. Церемониймейстер окончательно успокоился. Вздор это все, это не Маттео, а сын… Он снова замер. Так, стало быть, мерзавец совратил сынка Донато или сына Наталио? Господи, вот ужас-то.
Он осторожно поинтересовался у Маттео, проигнорировав его предыдущие вопросы.
— А что… Алессандро и Джулио… при деньгах?
Маттео пожал плечами.
— Не сказал бы, что подаяние просят, но на безденежье жалуются. Денег всегда не хватает.
— Особенно тебе, — раздражённо бросил Ипполито, однако раздражение было притворным и таило облегчение. — Сколько тебе надо, транжира?
Маттео выклянчил пять флоринов, после чего проводил отца. Юноша выглядел нежным и заботливым сыном, в его чертах и фигуре проступало большое сходство с отцом, хоть он казался совсем юным и невинным. Впечатление это было обманчивым: в свои двадцать четыре года молодой человек ни невинным, ни наивным давно не был. В среде дворцовых потаскух он рано утратил чистоту, но эта утрата всё же не повлекла за собой потери чести. Маттео различал допустимое и запретное, не путал добродетельное и греховное. Он превосходно понял, что имел в виду отец, говоря о Комини, но не солгал родителю. К нему Тиберио с подобным не обращался, но обратись — получил бы в зубы. Нечего из дворянина и рыцаря делать бабу! Ещё чего! Однако второй вопрос отца заставил Маттео задуматься. Стало быть, отец откуда-то узнал, что Комини совратил камергера, но не знал, кого именно. Значит, либо Алессандро, либо Джулио… Ох, ты ж… Отец говорил о деньгах. Сколько же старый ганимед предложил его дружкам и кого соблазнил? Маттео задумался. Сантуччи? Мог ли тот согласиться ублажить старика? Он вспомнил высокомерный взгляд Алессандро, его гордость предками, напыщенный герб. Или Валерани? Спокойный и рассудительный Джулио, в свои двадцать никогда не ронявший неосмотрительных суждений, осторожный и мягкий. Ни с кем из них у Маттео не было подлинной дружбы: один отталкивал надменностью, другой — недостаточной твёрдостью. Мысли Маттео Монтальдо дальше не пошли, он было положил себе присмотреться к приятелям, но тут же и махнул рукой: раз ганимеда убили, к чему теперь присматриваться-то?