* * *
– Как странно тут нынче, – передернула плечами Алевтина, выходя вперед директора на промозглую улицу (то ли от промозглости этой плечами передернула, то ли от того, что странно ей тут, – не разъяснила).
– Чего странного? – не дождался пояснений Федор Андреевич. – Странного, спрашиваю, чего?
– Да вот обжималки эти… Никогда такого не было. Начальник блюдет свое место, а посетитель знает свое. Не к лицу…
– К тебе, Алевтина, любой с радостью – только дай!
– Да ну вас… Я не про то. Я же чую, кто с чем лезет обниматься. Тут не для страсти, прости господи, а для публики, – мол, смотрите, какой я простой и как я с народом душа в душу.
– Дурное время настало, Алевтина, я тебе скажу. Если таким макаром и дальше, то жди беды, – озвучил свои горестные недавние мысли Федор Андреевич. – Либо голод настанет, либо чего похуже… Это им примеры с Москвы подают, что теперь надо душа в душу, а не через мать-перемать – вот они и стараются. Но хоть вывернись, а натура своего требует. А как всего хутчей возвернуться к старому управлению? Беду накликать, а уж там рули, как умеешь, но – кровь с носу – держи всех в кулаке… Вот так они, Алевтина, нам беду и устроят.
– Что-то совсем вы не в духе, – попробовала Алевтина остановить откровения директора. – Радоваться надо, что убрались из обкома без потерь – ни выговора, ни замечания. Когда сюда ехали, о таком и не мечтали, а вы всё недовольны.
От обкомовского крыльца идти надо было направо, и почти сразу на перекрестке еще раз повернули направо – лицом прямо в порывы осеннего ветра с иголками мелкого дождя. Над высокой обкомовской оградой выблескивала спираль колючки, за которую цеплялся стылый ветер осени. Дальше путь лежал прямо, не сворачивая, до вокзала, но можно было и подъехать пару остановок. По правую руку бронзовый Машеров мокнул без шляпы и смотрел на прохожих безо всяких новомодных послаблений и уж точно безо всякого намерения обниматься, к тому нечем было бы ему обниматься, приди такая дикая мысль в его бронзовую голову…
– Как вам нравится бюст Машерова? – снова попыталась Алевтина отвлечь директора от его мрачных раздумий.
– Твой бюст мне нравится куда больше. Не в обиду вам, Петро Миронович, – поклонился Федор Андреевич в сторону бронзовой полутушки. – А коль всерьез, – он посмотрел на Алевтину, – не нравится, зусим не нравится. Придумали сами себя славить и плакатами, и портретами, а потом и бюстами. В бессмертие рвутся, а бессмертие не в этих истуканах. Их всех в один день снесут.
– Я, Федор Андреевич, даже не имею права все это слушать. А Машеров, между прочим, был совсем неплохим вождем…