Мои доводы убедили супругу и тестя. На следующий день я оделся на египетский манер и тихонько покинул дворец, стараясь, чтобы никто меня не видел. Я вплавь пересек рукав Нила и, выйдя на западном берегу, отправился на юг, не зная, что новости, которых я так жаждал, меня опечалят. Я шел по дороге, которая вилась по границе плодородных земель и пустыни. Этой дорогой пользовались редко, поэтому-то я ее и выбрал, желая избежать встречи с теми, кто мог задержать меня в пути. Дороги, проходящие ближе к реке, пересекали поля и деревни, поэтому всегда были оживленными. Крестьяне не любили путешествовать вдоль края пустыни, потому что испытывали недостаток в воде, а еще там приходилось опасаться диких зверей, змей и даже кочевников, живущих в западных пустынях. Можно было предположить, что многие крестьяне страшились еще и душ умерших, потому что на запад уходили мертвые, влекомые желанием поскорее попасть в Аменти, и именно на западе во все времена строили египтяне свои некрополи…
К счастью, тело мое было все еще достаточно крепким, поэтому я прошел путь от Мемфиса до родных краев за два дня и две ночи. С собой я нес бурдюк с водой и мешок со съестными припасами. Утром третьего дня я достиг дома моего деда. Но, увидев, что крытая пальмовыми ветвями крыша кое-где провалилась, а вместо двери виднеется похожий на разверстую пасть проем, я понял, что деда здесь не найду. Дом был пуст, и мне стало очевидно, что в нем давно никто не жил. Сначала я подумал, что лучше всего сразу отправиться в храм Змеи, так как он был совсем близко, но потом я решил сперва навестить отца и мать, которые всегда рады приютить меня и рассказать, что нового в этих краях.
Дом моих родителей не был заброшен. Моя мать Мериэрт сидела у порога на плоском камне, который отец установил там по ее просьбе, потому что она не любила сидеть на циновке. Когда она меня увидела, мне показалось, что она меня не узнала или не верит своим глазам. И только когда я встал прямо перед ней, она вскочила на ноги с живостью, которая меня обрадовала, — годы еще не были властны над ней. Она была поражена, это было ясно по ее голосу, который прерывался от волнения:
— Ты ли это, сын мой Хети?
Я поздоровался, обнял ее. Какое-то время от радости и удивления она не могла говорить, но понемногу успокоилась и засыпала меня тысячей вопросов, не давая мне времени на ответы, получить которые она, быть может, и не рассчитывала. Я дал ей самой выговориться. Из уважения я дождался, когда она смолкнет, и задал ей вопрос, который камнем лежал на сердце: