– Прежде чем уехать из родной страны, я несколько месяцев прожил в индейских племенах, – сказал он, протягивая стакан. – И если чему-то научился, так тому, что достоинство – превыше материальных благ. Современная цивилизация теснит их со всех сторон, но они не отказались от собственного, только им присущего пути, гордые собой и своей многовековой мудростью. Думаю, и у тебя, и у меня есть что-то общее с ними… За тебя, – продолжил он, поднимая свой стакан.
– Да, но я не ощущаю никакой гордости за себя, – сказала я, после того как мы чокнулись. – Я делаю свою работу, больше ничего.
– Твоя скромность достойна всяческих похвал, – заявил Валье, – но она следствие того, что тебя научили быть инструментом, а не использовать его. Вы должны были бы стать главной новостью, ты и твои коллеги… – И он показал на телевизор. – Они часами разглагольствовали о смерти этого сумасшедшего… Вся слава – полиции, о тебе – ничего.
– Но я тоже – полиция.
– Конечно. Знаю, что говорю глупости. Вы «секретный контингент», ясное дело. Но, черт возьми, меня так расстроило, что не получает признания твой… твоя работа.
Я хотела сказать, что если уж выбирать, то я предпочла бы известности наживок известность жертв, но решила сменить тему, отчасти желая разрушить ауру сентиментальности, которую мягкий голос и пристальные взгляды Валье успели вокруг меня соткать.
– Спасибо, что принял меня, Марио.
– Не говори глупости. Я очень рад, что ты пришла. Даже представить себе не можешь, как рад.
Я показала рукой на стол и улыбнулась:
– Уроки делаешь?
– Ну, мне когда-то уже представляли великого Уильяма, но теперь я читаю его гораздо внимательней. – Валье тоже улыбнулся и взял в руки книгу. – Тебе знакома эта пьеса?
– Я с ними со всеми знакома, это часть моей работы. Тимон богат, щедр и наивен, и когда теряет все деньги и всех друзей, то решает отправиться… – я сделала паузу и состроила гримасу, – на Амазонку?
Хохот Валье, который я слышала в первый раз с момента нашего знакомства, оказался громоподобным.
– Хочу напомнить, что психолог здесь я. – И он ткнул в меня книгой. – Но отчасти ты права, я чувствую с ним некую общность. Я не мизантроп, но и филантропом себя не считаю. Человечество не располагает к этому. Однако крайне любопытна интерпретация, которую давал этой пьесе Женс… Мне удалось найти его статью в Интернете… – Он взял распечатки с подчеркиванием. – Он, конечно, не упоминает масок, но говорит, что Тимон, уже во второй части, когда кажется, что он всех презирает, становится таким щедрым, каким никогда раньше не был. Настолько, что отдает себя полностью – и телом, и душой: пейте мою кровь, ешьте мою плоть… Как Христос… и наживки. – И он посмотрел на меня.