Ритка (Белоглазова) - страница 107

Прошел на кухню, отдернул голубую штору. Мартовское утро уже угадывалось, как в ту последнюю ночь перед форсированием Днестра. Звезды еще теплились над серыми волнами шиферных крыш, но уже можно рассмотреть и разномастные гаражи в углу двора, и кусок улицы справа с белыми плешинами снега на асфальте. Видимо, намело ночью. Не сегодня-завтра апрель, а зима все еще дает о себе знать.

Под самым окном ветка сосны в черной городской хвое. Наверное, из-за этой сосны кухня и приглянулась ему больше других комнат квартиры. В молчаливом присутствии сосны чудится что-то вроде ненавязчивого понимания, даже сочувствия. И еще она напоминает о других деревьях — березах, лиственницах, кедрах, о луговом разнотравье и стремительных горных речушках — обо всем том, чего он, Копнин, как и всякий городской житель, лишен и о чем втайне тосковал. Потому, что вырос в деревне и, хотя в жизни у него было немало всяких перемен, они так и не подавили в нем тяги к природе.

Ветка за окном не шелохнется в предутренней дремоте.

— Опять ты куришь натощак? — в дверях кухни стояла жена, кутаясь в халат и позевывая.

В предрассветном сумраке ее лицо смутно белело у двери, но Копнин знал: оно сейчас розовое со сна, цветущее. Красивая у него жена! И умница, хорошая хозяйка, мать. И все же он не расскажет Нине Павловне о своем сне, своих мыслях. Почему? В этом надо сначала разобраться самому.

А жена добавила, включая свет:

— К врачу тебе надо обратиться. Совсем плохо стал спать. Куда такую рань поднялся?

Хмыкнул неопределенно ей в ответ. Нина Павловна вернулась в спальню и, кажется, снова прилегла там, а он подумал: странная все-таки штука — жизнь! Они прожили с женой более двадцати лет и вроде бы до сих пор понимали друг друга, а теперь вот…

За эти двадцать лет он, оказывается, так и не собрался рассказать Нине Павловне о том, что еще мальчишкой мечтал стать учителем. Тогда его, деревенского пацаненка, очень удручала мысль: почему люди так часто сами причиняют себе зло? Почему они так легкомысленны, безответственны, порой просто-напросто глупы? Ведь они же люди и должны все понимать!

Думая тогда о своей взрослой жизни, он видел себя чаще всего с ватагой деревенских мальчишек. Он ведет их по лесной опушке, с которой открываются широкие дали, и рассказывает им о солнце и звездах, о птицах и травах. Он учил бы их математике и русскому языку, непременно познакомил бы с историей родного края, а главное, научил бы дорожить каждой былинкой на родной земле! Сам-то он, Лешка, любил утренние зори на росистом лугу, по которому пробирался с удочками к реке, еще прикрытой в этот утренний час холстиной тумана. Долгими летними сумерками мог вдруг замереть посреди двора, восхищенный красками угасающего неба. Была по душе даже разбитая в пыль проселочная дорога, по которой так приятно шлепать босыми ногами, погоняя к дому отяжелевшую от молока Буренку!.. Он сумел бы показать все это ребятам так, что у них открылись бы глаза, они поняли бы, что нельзя жить на земле кое-как, вполсилы, и из его учеников выросли бы большие, красивые люди.