— Потому и мучаюсь тут, — объяснила заместительница, потупив простодушные голубые глаза.
Позднее он выяснил: не только поэтому.
В сопровождении этой женщины он прошелся по «группам», так здесь называли спальные комнаты. Девочки были на занятиях, кровати застланы грубошерстными серыми одеялами. Он потрогал: колючие. Вместо пододеяльника полагалась простыня. И простыни, и наволочки особой белизной не отличались. Между кроватями коричневые тумбочки — одна на двоих. В этих тумбочках девочки хранили свои личные вещи. Полы темные, тусклые. Панели унылой голубизны.
Из спален прошли в комнату отдыха. Она окончательно вывела его из себя. Довольно просторная, стены увешаны плакатами. Висела старая, еще первомайская стенгазета, а в переднем углу, как назвала его зам, стенд — наклеенные на картон фотокарточки: девочки в классах, в мастерских, на поляне под соснами. Посреди комнаты стол под выцветшей, когда-то зеленой скатертью и возле него несколько тяжеленных колченогих стульев. И все. Ни занавесей на просторных окнах, ни цветов.
— Какая же это комната отдыха? — высказал он свое недоумение. — Как тут отдохнешь? Так неуютно, так…
— Сами же они виноваты! — заторопилась зам. По ее нежному лицу пошли красные пятна. — Растащили все, разломали… Телевизор? Я его в ремонт сдала.
Директор признался доверительно:
— Может, и дотянул бы? Эти два года. Никто ничего не хочет. Одни тащат, — директор так и сказал, с ударением на последнем слоге, — разве за всеми углядишь? Другие… если за что и возьмутся, то из-под палки. А эти, — показал он кивком круглой лысеющей головы в сторону спального корпуса девочек, — все одно дикие. Ну, сами потом узнаете. Лучше в тигрятнике работать.
Директор явно устал и, несмотря на всю удрученность своим увольнением, торопился оставить опостылевший ему пост. Напомнил ему:
— Дети же они еще. Девочки. С четырнадцати по семнадцать. У меня дочь на третьем курсе института, так что она? Совсем глупенькая еще.
— Де-е-ти? — протянул бывший директор. Усталость сошла с его круглого, потного лица. — Дети!.. А ну, пойдемте, взгляните сами.
В столовой как раз обедали две группы. Сентябрьское солнце щедро заливало помещение, благо на всех четырех окнах не было штор, и оттого, наверное, убожество обстановки и утвари так ударило по глазам: все те же грязно-голубые панели, что и в спальнях, затоптанный пол, замызганные столы, громоздкие коричневые стулья вокруг них. На столах жестяные тарелки с гречневой кашей-размазней.
Разумеется, девочки тотчас же обратили на них внимание. Они, без сомнения, были уже осведомлены о том, кто он, Копнин, такой, и теперь одни смотрели на него с откровенным любопытством: а ну-ка, что ты за птица? Другие с насмешкой и вызовом. В глазах третьих было глухое безразличие. Да, чего-чего, а условностей здесь явно не существовало! И это понравилось. Терпеть не мог лицемерия и фальши, и теперь при виде этих не очень-то дружелюбных лиц пришло вдруг чувство уверенности, что он найдет общий язык с девочками, как бы ни пугал его своими рассказами бывший директор. Им просто-напросто нужно побольше внимания, этим детям!