Слышались только наше тяжелое дыхание да скрежет металла о землю; комья грязи глухо бились о комья грязи, рассыпались с шорохом. Да еще дождь по крыше стучал, и периодически гремел гром; вот и все.
Нет, не все. Из недр памяти явились Кориннины слова, запах мятной жвачки в ее дыхании. Потому что мой мастерок наткнулся на что-то для земли слишком твердое, для камня – слишком мягкое. Руки покрылись гусиной кожей – как тогда, на верхотуре, от прикосновения ледяных пальцев.
Я нащупала какой-то жесткий материал; отпрянула. Дрожащими пальцами разгребла землю. Синий брезент, такой же, как у Тайлера над кузовом.
Все происходило со мной, в этом не было сомнений.
Не кто-нибудь, а я сидела в гараже на корточках, с садовым мастерком в руках.
То, что именно я откопала ее, было более чем логично, более чем справедливо.
Я вскочила на ноги слишком резко, так, что в глазах потемнело. Прислонилась к стене. Тайлер с Дэниелом бросили копать, метнулись к моей находке. Нависли над тем, от чего я отшатнулась. Дэниел лопатой сбил землю с синего брезента. Сдвинул брезент в сторону, явив край одеяла.
Жадно и тяжело вдохнул. Пробормотал:
– Твою мать.
Синий в желтую клетку материал.
Мамино одеяло. То самое, которым она укутывала ноги, сидя в инвалидном кресле. И длинные, тусклые, спутанные волосы, как бы выплеснувшиеся из одеяльного кулька.
Словно того, кто закапывал ее в гараже, трясло от мысли, что ей будет холодно.
* * *
Мама умерла не дома. Ее ожидания не оправдались. Хотя они-то были не со смертью связаны, а с жизнью. Мама планировала выкарабкаться. Что плохо в планах, так это их основа. Планы по большей части основываются на надежде, а не на реальности.
Была зима, а зимой мы всегда простужались. Простудились и в тот год. Вирус принес папа, это я помню точно. Что на меня не похоже. Например, мы с Дэниелом вместе болели ветрянкой; мама купала нас в настое овса и мазала каламином, и это врезалось мне в память. Но вот кто первым заболел – я или Дэниел, – сказать не могу. А насчет той простуды помню. Папу ночами бил сухой кашель, мы надевали маме марлевую маску, папа спал в гостиной на диване. За папой свалился Дэниел, потом – я. Наконец, мама.
Мы трое благополучно выздоровели, а в мамином случае простуда обернулась пневмонией, отправкой в больницу, отеком легких, бесполезными капельницами и внезапной смертью.
Мама оказалась смертна. Она была смертна – и тем не менее ее смерть застала нас врасплох. Наверное, я ожидала от мамы последних, прощальных слов – исполненных мудрости, значимых, которые я могла бы передать своим детям. Которые хранила бы в сердце, как великое сокровище.