И хотя ему никто не верил, большевики нервничали, злобствовали и надумали использовать против него самую подлую вещь, какую только может придумать нечестный человек, невзирая на обвальную глобализацию научно-технического прогресса.
А именно - они где-то откопали его тетку, больную сахарным диабетом, и под угрозой лишения ее жизненно важного инсулина заставили старуху написать на племянника в газетах всякую ерунду. Типа того, что он сам с женою-еврейкой, объедаясь продуктами из специального магазина для иностранцев и других шпионов, морил тетку голодом, а когда напивался пьян джином, виски и коктейлями, то даже стегал тетку плеткой-треххвосткой, вывезенной им из Северного Казахстана, где она носит название "камча".
Всякому, кто обладал в Советском Союзе хотя бы минимумом информации, было понятно, что это очередная злобная ложь, имеющая целью в очередной раз очернить великого человека, но такова была безнравственная сила советской пропаганды, что отдельные недалекие умы стали пережевывать эту "утку" в курильных помещениях советских контор, на стадионах, в пивных, где порой можно было услышать от нетрезвых людей, что "все они - одна лавочка, а ТВОЙ писатель С. поди и сам нерусский".
Все это, родные, сильно мучило меня, тайно, но резко настроенного против советской власти, поэтому я с громадным энтузиазмом воспринял телефонный звонок моего знакомого, а может быть, даже и друга Владимира К., вычищенного к тому времени из журнала "Вопросы философии" за публикацию своих идейно-ущербных сочинений на Западе, который сообщил мне, что с ним только что говорил другой наш знакомый, Вадим Б., выгнанный отовсюду примерно за то же, за что и Владимир К., тот самый Вадим, которому, в свою очередь, позвонил из Калифорнии сам писатель С. с просьбой похоронить его только что преставившуюся тетку, несмотря на то, что она оклеветала его, потому что больше хоронить ее в Советском Союзе некому.
Сказано - сделано. И вот мы уже в Заречье города Д. Московской области, хорошо известного мне, потому что я там когда-то жил, а также потому, что в городе этом, который всего лишь на восемь лет моложе Москвы, задолго до тетки помер князь-анархист Петр Кропоткин, разочаровавшийся в коммунизме, но прощенный большевиками, в чем каждый может убедиться, посетив отдельный закуток Красной площади, где имя князя выгравировано на высокой стеле вместе с именами других коммунистических предтеч и жертв.
Вступив под своды небогатой комнаты, мы с товарищами были поражены тем, что теткин гроб уже имелся там, обвитый искусственными цветами, а вокруг него сидели, пригорюнившись, на сосновых табуретках три пожилые женщины, которых язык не поворачивался назвать старухами. И правильно, что не поворачивался, как это выяснилось в дальнейшем.