Улыбка (Квитко) - страница 66

Вместо слов он взял её руку, положил на свою ладонь, нежно покрыл другой.

Если бы он смог вот так, как эту маленькую руку, спрятать, сохранить Хану от превратностей жизни, от ударов судьбы и просто от мелких неприятностей; сохранить её с такой чистой душой, душой, открытой миру, смотрящей на этот мир с любовью, с детским любопытством, с радостью и надеждой… Если бы он мог…

Марк открыто посмотрел в её глаза. Впервые не смущаясь. Так смотрит собака – преданно, с желанием выполнить любой приказ хозяина; уловил в её взгляде некоторую тревогу, даже трагичность, указывающую на предощущение роковых событий, и слегка сжал её ладонь в желании забрать на себя грядущие неприятности или по возможности отогнать их. Но он не знал, каким образом может это сделать, а потому дрогнувшим голосом произнёс:

– Ты не должна ничего бояться.

– А я и не боюсь ничего. С чего ты взял? – удивилась она.

– Не знаю. Так… Показалось.

– Нет, скажи мне. Почему ты это сказал? Мы же договорились быть максимально искренними.

– Договорились.

– Тогда объясни.

– В глазах у тебя промелькнуло.

– Ты умеешь читать в глазах? – Хана улыбнулась, тряхнула головой, и её волосы в свете фонаря на мгновение засветились волнующимися волнами. Она осторожно высвободила свою ладонь из его всё ещё бережно держащих рук.

Тревога в её глазах рассеялась. Но не тревога любящего сердца Марка, терзаемого с этой минуты тяжёлым предчувствием и постоянным страхом за неё.

Они продолжали переписку и начинали всё лучше и лучше понимать друг друга.

Марк, чувствующий всегда и везде свою обособленность из-за своей излишней увлечённости компьютером, который один и только один был путеводителем по жизни, полностью завладевшим им, отнявшим у него одного за другим немногочисленных друзей.

Теперь же компьютер, его друг номер один, начал неуклонно сдавать позиции перед Ханой, отодвигаясь на второй план без претензий и ненужных обид, не понимая ничего, хотя пользователь-хозяин считал прекрасное техническое устройство почти одушевлённым предметом.

Марк всё чаще и чаще находился в глубокой задумчивости, предпочитая оставаться наедине со своими мыслями, нежели «заправлять» голову чужими, пусть и умными изречениями. Он бы мог бесконечно благодарить Хану, если бы понял: она помогла ему начать познавать себя, открывать своё глубоко запрятанное «Я», разбираться в своих чувствах, формулировать свои мысли и даже записывать их.

И всё же у него возникало много вопросов, на которые он не мог найти адекватных ответов. Тогда он спускался к отцу, тихонечко, как в детстве, скребся в дверь его кабинета и, услышав тихое: «Входи», входил, молча оставаясь стоять у двери, не совсем понимая, зачем он, собственно, пришёл и что он хочет услышать от отца, внутренне безоговорочно веря, что ни отец, ни кто-то другой, даже самый что ни на есть знаменитый философ, не в состоянии ответить на вопросы, а если и попытались бы это сделать, то это было бы их взглядом, являющимся плодом их пытливых размышлений, но не его, Марка. Ему самому придется отвечать, а не переваривать чужую жвачку, которая к тому же не может быть усвоена, а только присвоена и впоследствии будет выдана за свои суждения без угрызения совести.