Перед глазами встала картина как он хватает сестру за волосы, запрокидывая голову, и бьёт ножом в грудь... в живот... в грудь... в живот... бьёт и бьёт, глядя в её расширенные карие глаза, в которых можно прочитать, наконец, страх и мольбу, а не превосходство и презрение. Он раз за разом погружает клинок в её тело, но Джанка, к счастью, не умирает, а мучается и стонет, доставляя ему несказанное удовольствие долгой мести. Каждый удар, сотрясая её тело, вырывает у неё долгожданные стоны боли, и слёзы струятся из её глаз. А когда он схватит её за шею и начнёт душить, повалив на пол, она поймёт, что отец ей больше не защита, никто не защита, она в его власти и именно он, Джатто, владеет её жизнью и смертью.
- Смотрите-ка! - выкрик Буондельмонте вырвал его из мира грёз. - Не ожидал!
Джатто было непросто вернуться из реальности, в которой уже почему-то обнажённая, распростёртая на полу у его ног Джанфранка молила его прощения. Кровь её и раны к тому времени чудесным образом исчезли и слёзы девушки текли из её глаз на ничем не прикрытые груди. Видение было столь сладостным, что возвращаться в сидящее на шумном пиру тело было сущей мукой, да и сам пир был нелепым, ненужным, и раздражающим. Зачем он здесь? Что ему до всех этих богатых и пышно разнаряженных петухов, кичащихся цветом своих перьев? Он шёл сюда, чтобы приблизиться к этому "цвету общества", чтобы когда-нибудь стать одним из них... но разве они, такие, как Буондельмонте, как Аччаюоли, примут его? Да и надо ли становиться таким? Надо ли это ему? Не пустое ли это?
В ответ на недовольный взгляд Джатто, Буондельмонте показал рукой на вбежавшего в зал невысокого пухлого мужчину около сорока лет, наряженного в красно-синие одежды и такой же нелепый колпак. Мужчина как раз оглядывал зал, стоя меж столов. У него были маленькие, заплывшие глазки, словно у поросёнка, быстро стреляющие по сторонам, пухлые губы, и нос картошкой.
Джатто слышал лёгкий звон в голове, окружающее словно отдалилось от него, мир словно отделился некой прозрачной стеной, и звуки из этого отделившегося мира стали глуше и вместе с этим единый до этого, монотонный гул разбился для юноши на тысячи вполне самостоятельных звуков, природу каждого он вполне мог различить. Шарканье ноги сидящего через три человека справа, звон упавшего ножа со стола слева, хруст куриной кости на зубах на другом конца стола, кашель, смех, бульканье вина, стук бокала о дерево... ваша правда мессер, это оскорбительно... я сказал им нет, и отправился в Геную... и вот тогда он залез в бочку и мы... но она только смеялась в ответ... таких ножек, я вас уверяю... ах, как мы провели время, я бы... выделывала такое... даже ртом... Он мог видеть, как на дальнем конце стола напротив, смешно шевелятся губы мужчины в синей, с белой каймой котте. Слова, выходящие изо рта говорящего часто опаздывали и доносились до Джатто даже тогда, когда рот закрывался. Это было забавно. Вот только сами слова забавными не были. За тем столом, вне всякого сомнения, тоже говорили о Джанке. И подонок Аччаюоли говорит о Джанфранке, и понятно что именно: не зря же эти пьяные хари так довольно гогочут, мрази. Джатто, как ни странно было для него самого, не пытался броситься к мерзавцам, а старался расслышать подробности, но не мог. Отвлекаться на собеседника не хотелось, но он посчитал себя обязанным поддержать разговор.