Зазвонил телефон. В трубке послышался голос Вилли Ная: «Мистер Мосли… Вы должны сейчас же приехать в тюрьму… Понятия не имею… Док Монфорд — он получил от кого-то письмо и теперь грозится разнести тут все к чертовой матери, если вы немедленно не приедете… Нет, я же говорю, ничего не знаю, мистер Мосли».
Берт повесил трубку. Его вдруг стало знобить. Он надел пальто, расчесал свои кудри и стал убеждать себя, что другого выхода просто нет, и если он хочет привести миссис Макфай к присяге, то это его право, а что она там будет говорить — решать ей. И он выиграет это дело, хочет этого Гай Монфорд или нет. Он должен его выиграть… И теперь, когда ушла Фрэн, это почему-то приобрело для него еще большее значение.
Утром в четверг, девятого января, зал суда Ист-Нортона, округ Пелем, был полон, как никогда со времени его постройки в 1843 году. Это было тихое морозное утро, и четыре с лишним сотни присутствующих (по торопливому подсчету секретаря суда Гарольда Симза) сидели, не разговаривая, поеживаясь от холода. Женщины оставались в пальто, а некоторые мужчины до самого обеда не вытаскивали руки из карманов. Судья Страйк спросил, можно ли добавить пару в шипящие батареи, и ему ответили, что система отопления, к сожалению, не соответствует помещению (о чем он и сам прекрасно знал) и что оно постепенно нагреется от дыхания людей.
Берт Мосли не замечал стужи. Он неподвижно сидел за адвокатским дубовым столом, облокотившись на него, обхватив пятерней лоб. Голова с похмелья соображала плохо, впрочем, он был даже рад этому, потому что мысли все равно были бы самые невеселые. Берт бросил взгляд на человека, который сидел рядом с ним, — тот казался абсолютно спокойным и, не мигая, глядел прямо перед собой. И хотя Гай был, по его понятиям, чокнутый, Берт все же невольно восхищался его выдержкой, упорством и преданностью мужчины, готового скорее сесть за решетку, чем допустить унижение связанной с ним женщины, даже минутное, о котором скоро все позабудут.
Он хотел одобряюще пожать Гаю локоть, но вспомнил вечер накануне и передумал.
— Я выступлю свидетелем, — спокойно сказал ему Гай, а в это время в соседней камере храпел Шеффер-пьяница. — Дай мне возможность сделать это, и я все расскажу о себе и расскажу, как сочту нужным.
— Это самоубийство, Гай. Если бы ты только согласился, чтобы миссис Макфай… — Он осекся, потому что испугался этого спокойного человека с тихим решительным голосом. Он и теперь его боялся. Он мог бы привести к присяге миссис Макфай прямо сейчас, если бы захотел — если бы не боялся. Но почему он не смел этого делать? Почему? Потому что Гай предупредил: «Не трогай ее, Берт. Колин обещал не вызывать ее в суд. И ты не смей». Он видел тогда глаза Гая и почти неподвижные губы, когда он произносил эти слова, и вполне уяснил себе, что это за человек — несгибаемый и честный, который все-таки рискнет выйти на суровый новоанглийский суд, чтобы потерпеть поражение, может быть, даже погибнуть, но не принять спасение ценой всего нескольких слов раскаяния от женщины, с которой он спал в бостонской гостинице. Идиот. Упрямый, благородный кретин! И все из-за того, что когда-то подержался за ее юбку. Бог мой, ну и осел!