— И что, отец Никодим? Я должна буду делать всё, что велит этот доктор?
— Всё — Мария. Конечно, истерия — не паранойя, но, тем не менее, шутить с ней не стоит. В случай чего — покаешься. А я — отпущу.
Попрощавшись с Марией Сергеевной, отец Никодим почувствовал: Лукавый от него отступил. Затаился до времени в своём смрадном укрытии.
* * *
Лев Иванович немного ошибся: в опустевшей Алексеевой квартире не ждали никого, кроме Светы и Наташи — все, пожелавшие проститься с Гневицким, должны были придти в детскую художественную школу, в которой Алексей Петрович преподавал вот уже десять лет и куда к тринадцати часам предполагалось доставить гроб с его телом.
(Народу ожидалось великое множество: из театра, речного порта, оборонного НИИ, не говоря о художниках — за двадцать семь лет своего пребывания в Великореченске Алексей Гневицкий оставил очень заметный след. Во всяком случае — в широком кругу местной интеллигенции. Правда, как с данным кругом соприкасались иные из «речных волков», было не совсем ясно: Окаёмов относил это на счёт ненавязчивого дружелюбия Алексея, благодаря которому он повсюду имел приятелей и которое — очень возможно! — привело к столь трагическому финалу.)
Приход Наташи и Светы окончательно вернул Валентину в норму — чему очень обрадовались и её подруги, и (особенно!) Лев Иванович. Мало того, что острое душевное расстройство вдовы удручало само по себе — из-за обвинений, продиктованных её помрачённым мозгом, оно давило на Окаёмова эдакой наваленной на грудь грудой огромных булыжников — ведь, какими бы несправедливыми ни казались обвинения Валентины, а злосчастный прогноз он таки сделал. Посоветовал другу поберечься в ночь с шестнадцатого на семнадцатое мая 1998-го года. И этим своим советом… тьфу, тьфу, Боже избави! — очень возможно — что?..
К счастью, Валентина Андреевна, отойдя от психического шока, совсем забыла о жутких обвинениях, высказанных ею в адрес астролога — направив гнев на убийц Алексея. (Версию несчастного случая — как идиотскую! — она, естественно, не рассматривала.) Само собой, вдове никто не возражал: ненависть к неведомым мерзавцам отвлекала её от горя и была для Валентины не худшим выходом после трёх дней душевного оцепенения, в которое, узнав о смерти возлюбленного, впала женщина — перекипит, переболит и, Бог даст, утешится.
Сообразив, что сейчас ни под каким видом нельзя передавать деньги Валентине Андреевне, Окаёмов улучил момент, когда вдова вышла в ванную, и чуть ли не насильно всучил подругам тысячу долларов — нет-нет! никаких отказов! много? остаток вернёте Вале! сам? нет, сам не могу, Валентина не так поймёт, Танечка знает…