– Константин Иванович, – Гриша сладко улыбнулся, – а как же с Днём Нептуна? Перенесём на завтра?
Замполит провёл ладонью по лбу.
– Нептун уже с нами поздоровался, – пробормотал он, с трудом шевеля языком. – Хватит его беспокоить.
Из ограждения рубки на верхнюю палубу Кочетов выскочил, как мальчишка. Ноги сами несли вперёд и вверх, а от свежего воздуха голове было легко и жарко, будто он опрокинул натощак одним махом стакан шила.
Всплыли. Выкарабкались. Теперь главное – найти поломку. Механики быстро найдут – и всё приведут в норму. Хорошо, что сейчас. Господи, как хорошо, что рули заклинило вот сейчас, а не через полторы недели, не подо льдами!
Кочетов снял пилотку, нарушая устав, подставляя затылок холодному колкому ветру.
Спешить пока некуда, времени у них с запасом. Пусть люди подышат. Вон, разбрелись по палубе, в робах, в свитерах, кто-то даже в кителе – ну да, особист… А вон кожаная куртка журналиста – он что-то говорит матросу Ольховскому, тому беспокойному парню, измучившемуся на глубине. Размахивает руками, белые волосы развеваются, и оба они смеются. Мальчишки.
Кочетов мерит ногами палубу. Хочется перейти на бег, дать кому-нибудь пять, закричать – как в детстве, когда они с пацанами носились босиком по деревне, прятались за кучей с песком и нараспев выкликали: «Маа-лаа-ко, тваа-рог, сметана!», подражая взрослым, а потом беззвучно ухохатывались, глядя, как озираются выскочившие дачники, нигде не видя продавцов.
Палыча бы сюда. Палыч внизу остался, с механиками. Позвать, что ли – а стармех пока вместо него…
– Ох, скажите, тащ командир – хорошо!
Штурман, розовый, румяный, смотрел мутными глазами. Ну конечно, всех шибает первый глоток свежего воздуха. А тут ещё и после такого прыжка на глубину четыреста с лишним.
– Хорошо, – выдохнул Кочетов. – Так бы и никогда не спускаться, а?
Штурман кивнул со вздохом.
Кочетов стоял, расставив ноги для равновесия: лодка уже мало-помалу начинала ходить вниз-вверх, море волновалось. Грудь, спину потихоньку пробирал холодок. Штурман отошёл в сторонку, достал сигарету, виновато поглядывая на него, и Кочетов хмыкнул: всякой химической гадостью надышаться и в лодке было можно, наверху хотелось дышать морем. Он подождал ещё, повернулся, прикидывая, возвращаться или позволить себе несколько лишних минут – и его схватило железными щипцами под рубахой в ту же секунду, что из рубки донёсся крик вахтенного:
– Тащ-ка!..
Кочетов уже видел сам: медленно, нелепо, молча, словно съезжая с ледяной горки, журналист сползал на заднице с борта прямо в море, тщетно пытаясь за что-то уцепиться.