Все молчали.
— Ну, видите, — обратилась Бутенкова ко мне. — Ничего подобного.
И с явным неудовольствием тут же свернула свой обход без обычных вопросов насчет того, кто бросил за прошедшую неделю курить.
Я сел на место, оглушенный. Промолчали все, кто возмущался, кто только вчера крыл матом ментов и ту же Бутенкову, кто уговаривал меня жаловаться — все сбежали в кусты. И получилось, как будто бы я, который не очень и страдал от сокращения пайки, показал себя уже по доказанной судом привычке клеветником. И теперь мне еще надо было ждать последствий.
К счастью, их не было — какое-то невнятное внушение только сделал Кисленко, а главное, через два дня в столовой хлеб снова выдавали старыми нерезанными пайками. Это можно было бы засчитать как победу — но только не мою личную.
В тот день что-то у меня внутри надломилось. На своем опыте я понял правило правозащиты номер один: можно защищать права только тех, кто готов сам их защищать. Если человек, упавший в воду, не хочет плыть сам и требует от других, чтобы ему кинули спасательный круг — пусть тонет. Это жестоко, но это его выбор, в конце концов. Мы не можем изгнать из мира все зло, а если и можем, то только там, где жертва сама готова с ним бороться. «Помочь можно только сильному» (Марина Цветаева).
Больше, чем жалость к усопшему Генсеку, в эти дни всех придавливала неизвестность. Она чувствовалась повсюду. Примолкли зэки; тихо вели себя санитары, перешедшие чуть не на шепот; врачи бродили по коридору до вечера, нарушив свое обыкновение исчезать после двух часов. Смена власти была событием, сломавшим весь ход жизни, и усвоенный за десятилетия принцип «и завтра будет, как вчера» рухнул. Что могло случиться «завтра», угадать было невозможно. Уже позднее я слышал рассказ одной тогдашней школьницы: учительница отпустила учеников по домам, рыдая. «Все, теперь будет война…» — заявила им идиотка.
Не война и не Тихонов — но кто мог стать следующим Генсеком, а главное, что это меняло в моей жизни? Вообще-то многое. Каждая смена власти в России всегда неизбежно отражалась на политзаключенных. Одни из переворотов вели к смягчению режима и даже освобождениям, другие — к закручиванию гаек. Десятого ноября 1982 года ничего не указывало на то, что царем станет какой-то либерал: после опалы и смерти Косыгина в 1980 году даже «системных либералов» в Политбюро с микроскопом нельзя было разглядеть. И имя «Михаил Горбачев» еще не говорило ничего никому.
И как-то синхронно с Егорычем мы просчитали, что смена власти будет не в нашу пользу, и начали внутренне готовиться к неведомым изменениям — к худшему.