– Понял.
– И никаких опозданий. В девять часов – как штык на работе. Можешь после по своим делам бежать, но чтобы я знал, где тебя искать. В шесть часов тоже чтоб был на месте.
– Утром – развод, вечером – поверка.
– Молодец! Сразу видно человек в армии служил. Порядок знает! – похвалил Битков.
– Бассейн – место «тёплое», – продолжил директор. – Многие облизываются. Ждут ошибок с нашей стороны – чтобы подвинуть. Наша задача не давать врагам ни малейшего шанса, ни малейшего повода нас очернить. Времена тревожные. Националисты голову поднимают. Ты молдавским языком владеешь?
– Нет.
– То-то и плохо. Поговаривают, что с руководящих должностей смещать будут, кто языка не знает. Пока до этого не дошло, но сам видишь – страна разваливается. «Народный фронт» требует объединения с Румынией. Молдаване, творческая интеллигенция орут про засилье русского языка в прессе. Одни «за», другие «против». Вот тебе и «новое мышление», – Битков акцентировал ударение на первом слоге в последнем слове.
– Вам бы еще пятно на темени и росточка сантиметров пятнадцать добавить – могли бы на митингах за «Горбатого» речи толкать. Очень складно получается, – похвалил Веня директора.
– Ладно, иди, пой, – ответил Битков. – Тамаре привет от меня.
На урок сольфеджио Венедикт опоздал. Елена Валерьевна, не переставая вести занятия, полувсерьёз строго сдвинула брови. Веня занял место за последним столом и раскрыл нотную тетрадь. Взрослые «дяди» и «тети» старательно записывали за преподавателем. Был здесь и Рафаил Данилович, и «тракторист» Иван Тимофеевич, и обладавшая плохо поставленным меццо-сопрано Маша Дурлештян – бабушка двух взрослых внуков, один из которых заезжал за ней по окончании занятий на белой «копейке». В свои неполные семьдесят лет бабушка Маша боялась темноты и насильников, которыми с упоением и красноречиво пугала обывателей «окрылённая гласностью» пресса. В сторонке сидел Евсеев, ссутулившись над тетрадью. Он обернулся к Скутельнику и шепнул: «Дело есть».
Темой занятий были диезы, бемоли и бекары, а также ключевые и не ключевые знаки альтерации. Венедикт легко усваивал несложный материал. Опыт конспектирования в институте здесь давал ему время понаблюдать за «учащимися». Большинству из них учение давалось непросто. Напряженные лица, усердное сопение над тетрадками. Зачем они себя мучают? Венедикт поймал себя на мысли, что, возможно, зря теряет время, и что вполне вероятно выглядит в общей массе так же нелепо, как все здесь присутствующие. Интересно, подумал он, можно ли назвать нелепостью стремление воплотить в жизнь мечту, пусть и не всей жизни.