Так рассказали старому Дерьмомету Коллинзу. Он же немного добавил от себя «сочных» деталей – как без этого? – пересказал все собравшимся людям, в том числе Филу Криворучке. На прыть тот не жаловался и помня, где брат Джорджи ночевал последний раз, помчался туда, спеша поведать ужасную новость. По пути он сам того не замечая придумал еще парочку подробностей, не имеющих отношения к действительности.
И теперь история гласила, что брат Джорджи и телохранитель Марлин были заживо изрублены на куски, брошены на пол, а затем на их телах взорвали бомбу. Бомбу! Получилось такое месиво, что вся бригада ремонтников блевала не меньше часа. А затем еще час блевали прибывшие копы. Такие вот дела…
Лагерь бездомных и больных погрузился в шумное горе. Мужчины изрыгали проклятья и угрозы в адрес неизвестного психопата учинившего такое. Женщины не скрывая слез рыдали, поминали добрыми словами доброхота монаха и проклинали убийцу. Про телохранителя Марлин – которую, судя по рассказу Криворучки, тоже жестоко убили – почти никто не вспоминал, а если и упоминал, то лишь мимоходом, что-то вроде: «пусть и она с миром покоится». Да и упоминали Марлин с некоторым пренебрежением, ведь благодаря первым троим рассказчикам – ремонтнику, Коллинзу и Криворучке – в истории появились удивительные и слезливые подробности, где брат Джорджи закрывает своим телом не справившуюся телохранительницу и просит убить его, но пощадить Марлин. Никто и не задумывался над тем, что им не могли быть известны подробности разыгравшейся драмы, предшествующие убийству.
Поодаль от горюющей, ругающей и медленно наливающейся прибереженным самогоном толпы, у входа в старую палатку, сидела одинокая фигура, баюкающая в руках кружку с давно остывшим водорослевым супом, склонившая голову и тихо, незаметно улыбающаяся.
Святой отец Микаил, он же Мика Доза, улыбался так широко, что могло показаться, что он пребывает в ликовании. Так и было…
Лжепророк проповедующий никчемное смирение и милосердие пал! Изрублен на куски! Вот доказательство ложности его учения! Вот оно!
Мика Доза пока молчал, хотя разгоревшееся в его душе лихорадочное пламя уже начало терзать его изнутри, он жаждал выплеснуть на собравшихся здесь тысячи гневных слов и призывов к действию!
Но с неожиданными для него мудростью и терпением он выжидал подходящего момента. Людей становилось все больше – они прибывали и прибывали, выползая изо всех грязных и темных закоулков этой проклятой Богом клоаки, собирались у лагеря, слушали и пересказывали ужасные новости. Людей все больше… он подождет еще немного, неспешно допьет суп и съест вот этот кусок пищевого брикета, а затем встанет и начнет говорить…