(Махнул рукой).
Как есть. Как поступила. Как я поступил. Родила… от другого — ну, и что в итоге?
Ты же… здесь. И я — здесь. И малой… не против меня.
Ну?
ГДЕ ПРОБЛЕМА, УЛЯ?
А?
Ткни меня мордякой в нее… умоляю.
А то я слепой.
Я уже ничего не понимаю, и не знаю. Нет у меня больше сил, все это в голове перебирать и анализировать.
Я… я не знаю, как я должен еще измениться, из шкуры вон вылезти, что ль, чтоб хоть на грамм быть… достойный тебя.
Что молчишь?
Посмотри мне в глаза.
(Подчиняюсь).
Ты меня любишь? Не смотря на то, что было… и будет. Сегодня, сейчас… здесь. Ты меня… любишь?
Моргаю. Нервно дышу. Дрожу.
— Ну, не молчи, не рви мне душу. Просто… скажи.
— Люблю.
— Ну, тогда будь моею…ну? И я тебя не обижу.
Прошу…
Тягучая тишина — и решаюсь.
— Мне надо подумать. Еще раз все обмозговать, и тогда…
— Я согласен.
Провел меня до подъезда — и на том, пока, расстались…
Но не успел наступить вечер, еще, даже, за уроки не сели с Гошей, как вдруг в нашу дверь позвонил кто-то.
Быстрые шаги.
Взглянуть в глазок — и замереть в испуге.
Секунды совладать с собой — и открываю.
— Да, Илья, что-то случилось?
Кривится. Несмело перешагивает через порог.
— О! Дядя Илья! Привет, — мигом малой кидается ему на руки. Подхватывает Захарченко оного, удерживая рядом с собой. Но взгляд мне в глаза. Отчаяние и страх раздирали его голубые озерца.
— Нам. надо. поговорить.
— Гоша, Гоша, иди сюда, — резко вмешалась бабушка. — Пусть взрослые одни останутся. Пошли уроки делать, — уводит за руку в комнату.
— Но ты же на ужин останешься? — не унимается Георгий.
— Как мама скажет.
— Останется, — в негодовании из-за переживаний от нависнувшей угрозы моему… счастью, бросаю едва осознанное. — Пошли в кухню.
Подчинился — быстро разуться и последовать за мной.
Плотно закрыть дверь.
Глаза в глаза.
— Что случилось? — казалось, я сейчас уже завизжу от страха. Но где-то внутри. Снаружи, голос, напротив, мерный и жестокий, словно я — хирург, и передо мной… не моя судьба, а… пациент.
— Меня в армию забирают.
— В смысле? — опешила я. — Тебе же уже сколько лет!
— Двадцать шесть. Все еще… призывной возраст, а с учетом, того, что происходит в мире…
— Нет, — казалось, я сейчас просто сойду с ума, взорвусь, дико завизжу от ужаса — и выкинусь в окно.
Волосы от осознания полноты всей новости встали дыбом. Невольно поежилась. Руки задрожали в лихорадке.
Шаг ближе — попытался обнять, оттолкнула.
Нельзя — не сейчас, иначе… иначе уже не совладаю с собой.
— И что будет? Когда вернешься?
— Ну, на год, по идее…
— А почему раньше не звали? А теперь вдруг…
— Успокойся, — коснулся моей щеки, стирая слезы — даже не заметила, как те потекли.