Раздраженная дама и первокурсницы уже наблюдали не за фотографом, а за Яковом Андреевичем. Сидящие рядом нервничали. Он поворачивался к ним, подмигивал, кивал на фотокора, а далее резко возвращался к своему занятию.
Альтистка, серьезная, с дулькой на голове, перестала играть и указала смычком:
— Выведите этого человека из зала!
Яков Андреевич не понял, кого. Огляделся. Все на него смотрели. Он тронул свою грудь:
— Меня?
— Да! Вы тут уже всех достали!
— Вот ОН достал! — это Яков Андреевич на фотографа. Тот спиной прислонился к стене и сползал одновременно. Стена его холодила. Балагуров хотел быть победителем. Поэтому сказал:
— Я выйду только вместе с ним.
— У меня работа, — отозвался фотограф. Пренебрежение в его голосе Якова Андреевича задело.
— А я тут можно подумать отдыхаю, — сказал он. Главное вовремя замолчать. Пусть гадают. Может он того… Только в штатском. Выполняет ответственное задание.
Проснулся человек с длинным лицом. Встал, умиротворяюще развел руками:
— Мы все пьем жидкость! У нас одинаковый вкус.
— Мы пьем разные жидкости, — возразила альтистка.
— Сейчас мы пьем симфоническую музыку, — длиннолицый возвысил голос, — Но я слышал и другое. Я слышал посторонние звуки. Вы слышали их?
— Да! Да! — ответили зрители.
— Кто издавал эти звуки?
— Он! — указали на фотографа.
— И я не слышал ни звука от этого человека, — было показано на Якова Андреевича. Тот склонил голову. Всё верно.
— Я профессор Краковский, — сказал длиннолицый. Зал вздрогнул.
— Сам Краковский! — крикнули на задних рядах. Послышался глухой стук — кто-то упал на паркет.
— Продолжайте, — сказал профессор, сел и смежил веки.
Но музыканты долго не начинали, стараясь унять дрожь в руках. Делали вид, что настраивают инструменты. Пианисту стало тесно, он послабил воротник. Балагуров обратился к именитому соседу:
— Этот, с позволения сказать, гипомоним, фотограф, буквально стреляет в музу! Как же так можно? Люди приходят послушать музыку и вынуждены слышать какие-то щелчки!
— Я вам нос откушу, — сказал профессор.
Балагуров замолчал и покраснел. Находиться тут дальше стало невозможно.
— Жарко, жарко, — с этими словами, нарочито надувая щеки и отирая лоб, он пробирался к выходу. На лестнице попустило — ни людей, да и прохладно. Балагуров остановился. Ждать тут фотографа? А может спрятаться, потом выследить его и убить? Но тогда придется еще и похитить пленку из фотоаппарата, ведь там наверняка запечатлён он, Яков Андреевич. Что будет, если правоохранительные органы найдут тело, при нем фотоаппарат со снимками, проявят пленку, а там — кто привлечет внимание? Конечно человек, корчащий рожи. Зададутся вопросом — а почему он корчит?