— Не трогаю. — пробормотал он, отодвинувшись подальше — спине сразу стало прохладнее. — Но очень меня интересует вопрос, что же с тобой такого случилось. Почему спина?
— Ничего со мной не случилось. — сон как рукой сняло. Я перевернулась на спину.
Паша задумчиво угукнул и замолчал. Я раздраженно вздохнула.
— Я не могу тебе ответить, не соврав, а врать я не люблю.
— Ты же сама хочешь рассказать. — констатация факта. — Мучает же. Так расскажи, и закончим с этим вопросом. Я, по крайней мере, буду знать, чего еще нельзя делать.
Я длинно выдохнула и закрыла глаза. Ну как о таком можно говорить с парнем, в которого уже влюблена?
Паша молчал. Просто лежал рядом и молчал, не делая никаких попыток заговорить или поторопить меня. Наверное, именно поэтому я решила, что отнекиваться дальше будет свинством.
— У меня было не самое счастливое детство. — пробубнила я. — То есть какое-то время оно нормальное было, а потом…мама привела нового папу.
Как обычно, за простыми словами вспухала туча непонимания и обиды.
— Сначала нормально было, потом он начал придираться, кричать на меня. А она никогда не была на моей стороне, понимаешь? Вроде бы должна защищать меня, а защищает его от меня, что за глупость? Мне восемь лет было, какой я противник?
В комнате словно похолодало на пару градусов.
— Потом…потом они начали пить. Много, долго, с кучей гостей и одними и теми же песнями на повторе, Бони Эм, вроде так. Не могу теперь их слышать. Иногда уходили в гости. А один раз ушли вместе, а вернулся только он…
Я сглотнула и дальше постаралась говорить сухо, как сводку новостей, хотя видела и ощущала сейчас совсем другое.
Дикий крик, что-то летит мне в голову — темное, квадратное, я столбенею; удар. Грохот разбившегося видика, пьяные причитания. Темнота, моя узкая кровать и тяжесть сверху. Маме мы ничего не скажем, ей не нужно знать…
До сих пор не знаю, как я вывернулась, не помню, как сорвала голос от криков, но с того дня о нормальной жизни я забыла. Постоянное чувство опасности, попытки подобраться сзади, обнять, прижать; я плакала, боясь оставаться с ним наедине, но всем было плевать.
Это были просто мои фантазии, ревность и капризы. Никак иначе.
Через полгода я начала заикаться. Еще через полгода сбежала из дома.
После того, как я дошла до необходимости убийства и всерьез начала прикидывать, хватит ли мне на это сил, он отстал — по крайней мере, физически. Но не психологически. И я до сих пор могу разреветься, если на меня повысят голос.
Договаривала я уже сквозь слезы. Попыталась закрыть лицо руками, но Паша перехватил ладонь, да так больше и не выпустил. Молча смотрел, сжимая мои пальцы, потом подтянул кисть поближе, прижался губами, оставляя горячий след на коже.