Первые годы жизни в Москве я вспоминаю без удовольствия, а первые полгода – и вовсе с легким отвращением. Я не поступила на журфак МГУ, но поступила на журфак МГУП им. Федорова, который сейчас объединился с Политехом. В те моменты я не думала о том, что буду скучать по близким и что какая-то часть моей жизни подошла к концу. Сейчас я это все воспринимаю более остро и, если честно, вернись я на 11 лет назад, даже не знаю, поехала бы учиться в Москву или нет. Тогда я многое потеряла, и мне было действительно тяжело, особенно в первые годы, пока я не встретила Диму.
В августе, когда уже все было понятно с поступлением, я вернулась обратно в Челябинск. Родители улетели на весь месяц в США, брат уже работал там по программе Work and Travel, поэтому все оставшееся лето я тусовалась с друзьями, худо-бедно гуляла с собаками, следила за бытом и ела что бог пошлет. Несколько раз ко мне внезапно приезжала бабушка, реанимировала цветы на балконе, ругала меня, что я не хозяйственная, и уезжала обратно.
Родители прилетели из Америки за несколько дней до моего отлета на учебу в Москву. Я была уверена, что моя семья спокойно относится к моему решению перебраться из Челябинска. Как минимум все разъехались, никто не стремился провести со мной последние месяцы дома, поэтому я уезжала со спокойным сердцем. Все развивалось действительно тихо-мирно, пока мама не расплакалась – я бы даже сказала, разрыдалась – перед тем, как я ушла на досмотр. Мне было больно на нее смотреть, и на моих глазах тоже проступили слезы.
Я до сих пор с какой-то болью и обидой все это вспоминаю. Обидой, потому что когда я стала старше, то не смогла понять, почему они все уехали, а не захотели провести со мной мой последний месяц в Челябинске. Многие вещи, которые были в моем детстве, я искренне не могу понять. Точнее, так: я все понимаю, все живые люди, и это нормальное желание – как родителей, так и брата – увидеть Америку, но мне иногда не хватает принятия. Я провела десятки часов в кабинете психолога, разбирая свои отношения с родителями, предпринимала немало попыток обсудить с ними наболевшее – не чтобы обвинить, а чтобы понять, – но все это оказалось тщетным. Я уже давно не делю людей на хороших и плохих, как и родителей – на хороших и плохих. Родители – это просто люди, которые рискнули привести в мир новых людей. А подобные предприятия – всегда риск, потому что ты не можешь заранее знать, чем все это обернется: счастьем или драмой, сплошными трудностями или полной автономией ребенка от родителя. Думаю, проблема также была в том, что я всегда хотела казаться сильной, смелой, независимой в их глазах. Брат не пытался. Он всегда нес им свою боль, свои переживания, делился с ними вещами, которые я бы в жизни не рассказала – из страха, или стыда, или страха и стыда одновременно. Иногда мне просто хотелось, чтобы за всей моей броней, за всей этой напускной сдержанностью другие увидели израненную душу, потерянную девчонку, которая всегда очень хотела быть сильной, никому не показывать свою боль, уязвимость. Даже сейчас, когда я пишу эти строчки сквозь слезы, я предварительно закрылась в комнате и попросила мужа не заходить хотя бы час. Мне часто делали больно, и я прикладывала максимум усилий, чтобы никогда никому этого не показывать. Пожалуй, я всегда хотела невозможного, чтобы близкие увидели то, что я так тщательно прячу. Но от кого этого ждать, если не от них? Неужели родители не способны увидеть нечто большее за улыбкой своего ребенка?