Он маялся, мучился - уж больно противно! Был невнимателен к людям часто пропускал мимо ушей то, что ему говорили. Молчал о своем. А вот этого ему простить не могли! Если свой - рви тельняшку! Душу изволь наизнанку вывернуть. А не хочешь - значит человек ты не театральный, доверия не достойный, а попросту говоря - чужак!
Три-четыре романа с актрисами измотали и издергали душу. Он устал. Женился. Быстро понял, что зря. Ей не он - ей прописка была нужна, без прописки в театр не брали. Она в Москву из Липецка сорвалась, гибла там от тоски, о славе мечтала... Еще волосы были такие густые и мягкие у неё чистый шелк! И глаза всегда удивленные. Только она - Люба-Любаня - совсем чужой оказалась. Жить ей хотелось. А под словом этим загадочным - "жизнь" ей представлялось гулянье, тряпки, шум, гром, кабаки и подарки. И быстро она поняла, что с Миколом такой жизни не будет. Ускакала с одним журналистом, идущим в гору, от него к прозаику одному... Он потосковал - и привык. Потом оправился, перечеркнул и решил, что песня эта - женитьба - не про него. Наигрался - и будет! Видно создан таким - бобылем...
За семь лет сделал две самостоятельные работы в других театрах. Правда, не слишком удачные. Не его... Он не любил тусовок - не хотел размениваться на пустой треп за рюмкой в кабаке СТД или где-то, куда позовут мутноглазые парни с туго набитыми кошельками - те, которым было ещё в диковинку общаться с элитой: слово "режиссер" почему-то для некоторых доныне звучало гордо... Знал: без тусовок ты нуль, никто, твое имя не на слуху, тебя никто не видит, не знает, - и все-таки избегал их...
Он сделал свой выбор: наплевал на правила игры и принялся ваять свою душу. Это была строго выверенная система запретов, когда все было подчинено одному - совершенствованию умения мыслить и чувствовать. Он решил не плыть по течению - нырнул на глубину, пристроился там, под корягой и затих. Ему было тошно. Что-то внутри свербело, сосало, тянуло, нашептывая: все не то и не так! Не твое это - не твой путь, не твой мир... Жди и терпи - и твое подаст весть о себе...
И Микол ждал и терпел. И не раз его выручала природная брезгливость, когда другие, потеряв кормушку: командировки от ВТО, разовые театральные постановки в глубинке и всяческие приработки, безотказно пополнявшие кошелек в блаженное время застоя, либо пускались во все тяжкие, ублажая бандитов, либо уходили в запой, поставив на себе крест, либо тихо существовали, сдав квартиру... Шли на многое: устраивали театр на дому - а попросту пьяные костюмированные оргии на квартирах, актрис возили на дачи... и получали круглые суммы на вожделенный спектакль. Он избежал этих искусов, потому что был не тщеславен и не связан семьей, которую, хочешь не хочешь - корми! Ему мало требовалось. И с недоумением, от которого что-то холодело внутри, глядел, как люди, которых громко на всех углах обзывали элитой, мутировали на глазах...