Сердюков покачал головой: «Сегодня что, базарный день? Я же сказал: следственных кабинетов мало, а жена есть почти у каждого засранца. Вот если бы ты раскаялся, облегчил душу. Если бы дал признательные показания по делу, то я твердо пообещал тебе свидание с супругой. Прямо на этой неделе. Наверное, хочешь жену увидеть, а? И она бедная соскучилась, вся извелась».
Следователь «сшил» вполне добротное, крепкое дело, которое ни при каких обстоятельства не развалится в суде. Не хватало последнего художественного штриха – чистосердечного признания обвиняемого. «Мне не в чем признаваться», – упорствовал Климов. «Знаешь в чем твоя главная проблема? – вздохнул Сердюков. – В упрямстве. Все люди совершают ошибки. Умные граждане ошибки признают. Тупицы упорствуют до конца. Ты как раз из таких тупых безнадежных упрямцев».
«Послушайте, дайте мне шанс, – Климов прижал руки к груди. – Вызовите того официанта из ресторана. Ведь это он принес бутылки в наш номер. Вызовите Островского и Ашкенази. Послушайте, что они скажут». «Хорошо, – кивнул Сердюков. – Если ты настаиваешь, я отвечу. Официант заявляет, что в тот вечер неотлучно торчал в кабаке. Шампанского по номерам не разносил. Островского и Ашкенази я тоже допрашивал. Они утверждают, что никаких напитков тебе не отправляли. Ну, съел, придурок? Кому я должен верить? Тебе, мокрушнику, или честным людям?»
Климов обхватил голову руками и несколько минут сидел так, чувствуя, что черепная коробка вот-вот взорвется, как осколочная граната.
«Возможно, ты что-то забыл? – снова наступал Сердюков. – Давай вспоминать вместе. Я тебе помогу. Шаг за шагом восстановим картину преступления». «Я не стану ничего восстанавливать, сочинять под вашу диктовку, – ответил Климов. – Я буду жаловаться. И ничего не подпишу, даже если сдохну».
«Подыхай, – разрешил Сердюков и равнодушно пожал плечами. – Одним дураком меньше будет». Он вручил Климову обвинительное заключение, спрятав в портфель бумаги, вызвал конвой, Климова отвели в камеру.
В этот же день его первый раз жестоко избили.
В карты Климов не играл, достойных партнеров по шахматам в камере не оказалось, лишь один-единственный старик Федосеич с татуированными плечами и грудью умел осмысленно переставлять фигуры. Старик разложил на нижних нарах доску. Климов сделал семь ходов черными, но сверху свесилась толстая морда: «Слышь, шнурок драный, ты не так слона поставил». «Все так», – ответил Климов.
На пол спрыгнул молодой мужик, сделавший замечание. Он сидел в камере всего-то второй день и ничем не запомнился.