Я пожал плечами и забрал у него фонарик. Тогда он полез под куртку и вытащил пистолет.
– Кроме того, – сказал он, прикручивая глушитель, – мне бы хотелось иметь одну руку свободной, чтобы поворачивать дверные ручки.
– Не забудь смотреть, в кого стреляешь, – сказал я и направился к входу в приемную покойного доктора.
Через боковую дверь я тихо вошел в кабинет и включил фонарик. Я стал светить на линолеум, стараться не попадать на окна: вдруг какому-нибудь любопытному соседу не спится в этот поздний час.
В маленькой приемной разместились многочисленные растения в горшках и аквариум с водяными черепахами – нечто новенькое по сравнению с золотыми рыбками, отметил я про себя и, памятуя, что их владелец мертв, посыпал в воду немного ужасно пахнущего корма.
Это было мое второе доброе дело за день. Благотворительность, похоже, стала входить у меня в привычку.
Я открыл книгу записи на прием, лежащую на столике, и заскользил лучом фонарика по ее страницам. Не похоже, чтобы Хайм имел обширную практику: мало у кого теперь были деньги на лечение зубов. Я не сомневался, что Хайм зарабатывал бы куда больше, продавая лекарства на черном рынке. Переворачивая страницы, я пришел к выводу, что в среднем его посещали два-три пациента в неделю. Вдруг мне на глаза попались два знакомых имени: Макс Абс и Гельмут Кениг. Оба они были записаны друг за другом на полное удаление зубов. На полное удаление записались и многие другие пациенты, но все они были мне незнакомы.
Я перешел к ящикам с картотекой и обнаружил, что они в основном пусты, за исключением одного, который содержал информацию о пациентах до сорокового года. Казалось, что шкаф с тех пор и не открывали. Это выглядело весьма странно, так как дантисты обычно скрупулезно ведут записи. И в самом деле, до сорокового года Хайм заботился об этом: в карточках пациентов содержалась полная информация об оставшихся зубах, пломбах и вставленных зубах каждого из них. «Он что, просто стал небрежным, – подумал я, – или при такой ничтожной практике столь тщательные записи перестали иметь смысл? И почему, интересно, в последнее время стольким людям потребовалось полностью удалить зубы»? Действительно, война многих, включая меня, оставила с плохими зубами. В моем случае это было наследие годичного голодания в советском плену. Но тем не менее мне пока удавалось сохранить полный набор. И таких, как я, было множество. Зачем тогда Кенигу, который, как я припомнил, говорил, что раньше у него были отличные зубы, вырывать их все подряд? Или просто он имел в виду, что зубы у него были хорошими до того, как испортились?