Разговор у них вышел недолгий и, все объяснение, до которого генерал достиг с таким досадительным трудом, свертелося вкратце.
– Чем позволите служить? – начал шепотом владыка.
Генерал отвечал обстоятельно.
– Так и так, ваше преосвященство, я был случайно месяц тому назад в такой-то церкви и слышал служение... оно шло очень дурно, и даже, смею сказать, соблазнительно, особенно пение... даже совсем не православное. Я думал сделать вам угодное – довести об этом до вашего сведения, и написал вам письмо.
– Помню.
– Вы изволили отослать это письмо для чего-то к генерал-губернатору, но ничего не изволили сказать, что вам угодно, и мы в затруднении.
– О чем?
– Насчет этого письма, оно здесь со мною.
Генерал пустил палец за борт и вынул оттуда свое письмо. Митрополит посмотрел на него и сказал:
– Позвольте!
Тот подал.
Филарет одним глазом перечитывал письмо, как будто он забыл его содержание или только теперь хотел его усвоить, и, наконец, проговорил вслух следующие слова из этого письма:
– “Пение совершенно не православное”.
– Уверяю вас, ваше высокопреосвященство.
– А вы знаете православное пение?
– Как же, владыка.
– Запойте же мне на восьмой глас: “Господи, воззвах к тебе”.
Генерал смешался.
– То есть... ваше высокопреосвященство... Это чтобы я запел.
– Ну да... на восьмой глас.
– Я петь не умею.
– Не умеете; да вы, может быть, еще и гласов не знаете?
– Да – я и гласов не знаю.
Владыка поднял голову и проговорил:
– А тоже мнения свои о православии подаете! Вот вам ваше письмо и прошу кланяться от меня генерал-губернатору.
С этим он слегка поклонился и вышел, а генерал, опять спрятав свое историческое письмо, поехал в Москву, и притом в очень хорошем расположении духа: так ли, не так ли, противная докука с этим письмом все-таки кончилась, а мысль заставить его, в его блестящем мундире, петь в митрополичьей зале на восьмой глас “Господи, воззвах к тебе, услыши мя” казалась ему до такой степени оригинальною и смешною, что он отворачивался к окну вагона и от души смеялся, представляя себе в уме, что бы это было, если бы эту уморительную штуку узнали друзья, знакомые и особенно дамы? Это очень легко могло дойти до Петербурга, а там какой-нибудь анекдотист расскажет ради чьего-нибудь развлечения и шутя сделает тебя гороховым шутом восьмого гласа.
И он не раз говорил “спасибо” митрополиту за то, что при этом хоть никого не было.
Но, однако, как “нет тайны, которая не сделалась бы явною”, то нерушимое слово Писания и здесь оправдалось. Вскоре же все в Москве могли видеть независтную гравюрку, которая изображала следующее: стоит хиленький старичок в колпачке, а перед ним служит на задних лапах огромнейший пудель и держит на себя в зубах хлыст. А старец ему говорит: