На мгновение она замерла в неподвижности; ее терзали страх и раскаяние и еще слишком много других чувств, чтобы она могла их понять. Потом краешком глаза она заметила, что он пошевелился, и быстро повернулась к нему лицом, готовая к худшему. Но он просто поднялся на ноги, широко раскинул руки и от души зевнул.
Забыв обо всем, Розалинда смотрела на него широко открытыми глазами, потрясенная совершенством его мужской стати, которая только сейчас вполне открылась ее взгляду. Он стоял перед ней как живое воплощение силы и соразмерности; в полуденном свете, просачивающемся сквозь листву, рельефно и красноречиво выделялся каждый мускул, каждый контур могучего тела. Несмотря на самые благие намерения Розалинды — не дать ему заметить, какое впечатление он на нее производит, — она смотрела на него как зачарованная.
На боку у него был заметен шрам от какой-то старой раны — на более темном фоне загорелой кожи этот светлый рубец так и бросался в глаза. Другой шрам — в форме неровного полумесяца — пересекал гладкую плоть плеча. Требовалось еще немало дней, чтобы побледнели багровые кровоподтеки на груди, да и свежая царапина у локтя только начинала заживать. Но все эти отпечатки нечестивой жизни не могли затмить мужественную красоту безупречного тела. Более того, они каким-то образом подчеркивали ее, придавая ему волнующую ауру мощи, уверенности и, конечно, опасности. И именно то, что должно было бы нагонять на Розалинду наибольший страх, почему-то, вопреки всем доводам рассудка, привлекало ее больше всего прочего. Только огромным усилием воли она заставила себя отвести глаза.
— Неужели тебе непременно нужно быть таким… таким… таким бесстыдным? — тихо проговорила она, чувствуя, как краска заливает ее щеки.
— А тебе непременно нужно быть такой пугливой? — парировал он с задорной усмешкой, но, к несказанному облегчению Розалинды, потянулся за штанами и надел их, прикрыв по крайней мере свои чресла.
Розалинда разрывалась на части. Она чувствовала непреодолимое желание как можно скорее сбежать отсюда — и в то же время не могла пошевелиться. Она беспомощно наблюдала за ним, когда он крепко завязал штаны Наталии, а потом дважды подвернул ткань вокруг завязок. При этом ее рассудок суетливо метался в поисках выхода. Но разум явно отказывался ей служить, и никакое решение вообще не приходило в голову. Если она побежит, он ее догонит. Если он доставит ее до Стенвуда, с него станется поведать ее отцу всю правду об языческом обручении. А если она попробует отпираться — он может рассказать, что произошло между ними сегодня в лесу. Она угодила в немыслимую, недопустимую ситуацию, в ловушку, из которой невозможно выкарабкаться! О, если бы он просто убрался куда-нибудь!