Толстяк источал счастье, напоминая кита, выбрасывающего из себя морскую воду.
Но еще до того, как добрый бальи, подобно Кандавлу, посвятил Тибо, словно нового Гигеса, во все скрытые совершенства г-жи Маглуар, красота супруги бальи успела произвести глубокое впечатление на нашего башмачника. Он не выходил из состояния задумчивости во время пути и продолжал мечтать об этой красавице за столом. Он молча слушал — не переставая, конечно, есть — фразы, которые метр Маглуар, счастливый оттого, что нашел столь благосклонного слушателя, непрерывно нанизывал словно бусины жемчужных четок.
Все же, совершив второе путешествие в погреб, после которого язык у него начал заплетаться, достойный бальи уже меньше ценил то редкое достоинство, какого требовал Пифагор от своих учеников.
Вследствие этого метр Непомюсен сообщил Тибо, что ему больше нечего рассказать о себе и о своей жене и теперь очередь гостя дать некоторые сведения о себе.
Добрый толстяк любезно добавил, что, желая завести дружбу с Тибо, он хочет получше его узнать.
Тибо счел необходимым слегка приукрасить правду.
Он представился богатым деревенским жителем, получающим доходы с двух ферм и сотни арпанов земли у Вертфея.
По его словам, на этих землях был чудесный заказник, полный оленей, косуль, кабанов, красных куропаток, фазанов и зайцев.
Тибо собирается угостить бальи всей этой дичью.
Бальи был очарован.
Мы видели кушанья на его столе и поняли, что он не пренебрегал дичью; при мысли о том, что новый друг станет ему эту дичь поставлять и не придется больше обращаться к браконьерам, судья безумно обрадовался.
На этом, честно разлив в стаканы содержимое седьмой бутылки, они решили расстаться.
Последняя бутылка шампанского — розового аи лучшего сорта — превратила обычное добродушие Непомюсена Маглуара в истинную нежность.
Он был в восторге от нового друга, не хуже его самого умевшего опорожнять бутылки.
Судья перешел с Тибо на «ты», обнимал его и заставил поклясться, что такой чудесный праздник повторится еще не раз.
Проводив Тибо до двери, он поднялся на цыпочки, чтобы в последний раз облобызать друга.
Впрочем, Тибо, со своей стороны, как нельзя более любезно к нему наклонился.
Когда башмачник закрывал дверь, часы эрневильской церкви как раз били полночь.
Винные пары уже в доме довольно сильно действовали на Тибо, но на воздухе ему стало гораздо хуже.
Совершенно оглушенный, Тибо покачнулся и прислонился к стене.
Дальнейшее осталось для него неясным и загадочным, словно происходило во сне.
Над его головой, в шести или восьми футах от земли было окно, показавшееся ему освещенным, хотя свет был приглушен двойными занавесями.