Маленький пальчик поднятой руки грозно качнулся из стороны в сторону на уровне моей груди.
— Я не вру!
— Значит, лжешь. Обманываешь. Притворяешься. Такие слова тебе больше подходят?
— Ни одно из них!
— Вот ведь, упрямец… — она вздохнула, словно после тяжелой работы. — Ну да ладно, упрямство — вещь полезная. Хотя и вредная.
Наградив мое внимание сим противоречивым откровением, девочка повернулась и двинулась по дороге, словно приглашая следовать за ней. Я так и поступил, потому что других вариантов действий все равно в наличии не имелось.
Некоторое время грязь чавкала от наших шагов, но взглянув на голые ноги нежданной попутчицы, в очередной раз по щиколотку погрузившиеся в глиняную лужицу, я не выдержал: подхватил девчонку и усадил на лошадь, за что был удостоен загадочного взгляда и вопроса:
— Это еще зачем?
— Какая разница? — Опешил я. — Ты не хочешь прокатиться верхом?
Она помолчала.
— Может, и хочу. Но не просилась же! Так почему ты решил так сделать?
— Почему-почему… — Я дернул лошадь за уздечку, заставляя двигаться быстрее. — Потому что босиком — холодно. И ноги можешь поранить.
Девочка расхохоталась, обхватила шею лошади руками и долго хрюкала в гриву, а я вымещал досаду на попадавшихся под ноги камешках, поддевая их носком сапога и отправляя в полет.
Что смешного, скажите на милость? Опять выставил себя дураком, но в отличие от прочих ситуаций сейчас совсем не понимаю, почему надо мной смеются. Потому что проявил неумелую заботу? Это достойно осмеяния? Никогда бы не подумал.
— Извини, — фыркнули сзади.
Не отвечаю.
— Я же сказала: извини, — повторяется уже с меньшей долей смешливости в голосе.
Нет, так просто меня не разжалобить. Продолжаю молчать, считая собственные шаги.
— Я вовсе не над тобой смеялась.
— А над кем же? Здесь кроме меня есть еще хоть кто-то смешной?
— Есть.
— И кто?
— Я сама.
Упрямо качаю головой:
— А вот теперь ты врешь!
— И почему же? Разве ты сам над собой никогда не смеялся?
Над собой? Что-то не припоминается. Если и я и вызываю сам у себя улыбку, то скорее печальную, нежели по-настоящему радостную и беззаботную. Пожалуй, не смеялся.
— Никогда.
— Вот! — Жизнеутверждающе звучит сзади. — В этом твоя главная беда!
— Есть еще и не главные?
— Сколько угодно! Но это самая страшная.
— Может, объяснишь, чем?
— Да ты и сам знаешь, верно? Только не находишь времени, чтобы отложить дела, сесть и чуточку помолчать, не мешая телу и духу договариваться.
— Договариваться? О чем?
— Как им дальше жить со своим нерадивым хозяином!
Новый взрыв смеха, но теперь не столько обидного, сколько озадачивающего.