Вырвавшись из воды, я с хрипом вдохнула сладкий воздух, пытаясь надышаться. Коул, все так же держа меня за талию одной рукой, другой греб по направлению к берегу, где нервно прохаживался из стороны в сторону напуганный Обормот.
— Ну, наконец-то, а то я уже испугался, что вас обоих сожрали.
Коул вынес меня на руках на берег и бережно опустил на землю, внимательно глядя мне в глаза.
— Как ты? — Тихо спросил он.
Сердце рухнуло в желудок, я открыла рот, но так и не смогла ничего сказать. Он был так близко, что его дыхание шевелило пряди мокрых волос.
— Хорошо, — умудрилась-таки выдавить я из себя, мечтая, чтобы эти руки никогда меня больше не отпускали. Он бережно снял с моего виска какую-то травинку, а потом резко встал и пошел обратно к месту стоянки. Я осталась сидеть на берегу, ничего не понимания. Подошел Обормот, сочувственно похлопал меня по руке пушистой лапкой.
— Это ничего, бывает, ты главное дыши и делая умный вид, а то сидишь, как будто по тебе молния шарахнула. Да. И рот закрой.
Я со стуком подобрала нижнюю челюсть и попыталась начать думать.
— Я его люблю, — какой кошмар, что я говорю?
— Тоже мне открытие, а то этого и так не видно.
Я в ужасе посмотрела на Обормота.
— Что, так заметно?
— Для всех, кроме вас двоих. Я прям не могу, ну чисто, как дети малые, постоянно переглядываетесь тайком, радостно жертвуете жизнями друг для друга и непрерывно обнимаетесь. Ну, если это не любовь, тогда я… пушистый коврик!
Я жарко покраснела.
— И ведь что самое интересное, — невозмутимо продолжал этот проходимец, забираясь мне на мокрые колени, — он вытаскивает тебя из воды, сходит с ума от желания поцеловать, но мужественно уходит. А ты сидишь и будто не замечаешь, что сама абсолютно голая. Если это не соблазнение, тогда я не знаю…
Я в ужасе осмотрела себя, поняла, что Обормот прав и на мне нет ни одной нитки. Взвизгнула, подхватила разглагольствующего кота и понеслась в ближайшие кусты, а потом вытолкнула из них Обормота и велела ему принести мне одежду. Кот поорал, но принес. Я как можно более быстро оделась и вышла к Коулу, который уже оседлал лошадей. Щеки горели, а кота я несла на руках, заткнув ему рот ладонью.
К счастью, Коул ничего не сказал, подвел ко мне Пегги, помог забраться в седло, а потом сел на своего коня и пустил его неторопливой рысью вперед. Я водрузила кота в корзину и, наконец, убрала руку. Впрочем, тут же об этом пожалев, так как узнала абсолютно все о себе лично и о наших отношениях с Коулом в частности. Правда, когда глаза у меня засветились ярко алым цветом, пушистик догадался заткнуться, и дальше мы ехали молча.