Если бы не он, ничего бы не случилось. Ее давление было завышенным с самого начала. Когда она подписывала бумаги, когда терпела уколы, когда принимала в себя бластоцисту с ядром клетки из плащаницы, он сознательно рисковал ее жизнью. И не важно, что ничего страшного не предвиделось. Нельзя было позволять ей идти на такое.
Доказательств у Феликса не было, однако он знал, что подъемы давления и приступы с галлюцинациями связаны между собой. Со дня на день, с минуты на минуту у нее могли развиться отеки, появиться белок в моче, поскольку зрительные нарушения проявлялись все интенсивнее. Удивительно, что она до сих пор ничего не почувствовала. Прогноз был объективным, а он, Феликс Росси, лишь усыплял собственную совесть, чтобы как-то пережить это долгое ожидание.
Дни летели как во сне. Жизнь его как будто принадлежала кому-то другому: все бегут, Мэгги собирается замуж, ее здоровье под угрозой… А с прошлой ночи, когда Сэм рассказал ему о Брауне, жизнь вообще перестала походить на явь. Что ж, придется выносить просьбы Мэгги разрезать ей живот и спасти ребенка – отчасти потому, что в минуту критического выбора он так и сделает.
Нет, тут он тоже солгал.
Феликс вел наблюдения, делал тесты. При первом тревожном сигнале он введет ей магнезию для профилактики судорог и выполнит кесарево сечение, едва ее состояние выровняется. Все займет не больше получаса. Мэгги поправится, дай только срок.
Феликс закрыл глаза и прислушался к сердцебиению малыша, к его движениям в водах материнской утробы. Оправдает ли ребенок его надежды? Шансы невелики. Долгими месяцами терзался Феликс этой мыслью, но все же знал: останься хотя бы крупица надежды, и он не только взрежет Мэгги живот, но и пойдет в тюрьму, отдаст последние деньги, пожертвует репутацией, жизнью – всем ради ребенка, способного вырасти Христом. Больше ничто на свете не имело для него значения.
Феликс даже не взглянул, когда на экране возникла заставка срочного выпуска новостей. Он слушал не вслушиваясь. Ему хотелось остаться с Мэгги и ребенком, хотелось обдумать, как он дошел до состояния безумца, возомнившего себя Моисеем и готового погубить невинное существо во спасение своего народа.
– Феликс, Феликс, смотри! – позвала Мэгги.
Она схватила пульт и прибавила громкость. Шел прямой репортаж с демонстрации, собравшейся на Капитолийском холме в Вашингтоне. Конная полиция, бетонные и веревочные ограждения встречали многотысячную толпу, которая тем не менее не убывала, а продолжала расти.
Феликс следил за экраном как завороженный. Вскоре камера перенесла их в Париж, на площадь Согласия (бывшую Гильотинную), где люди размахивали плакатами с изображением отрубленных младенческих голов с нимбами.