– Уж не поединок ли они затевают?– озадаченно пробормотал Ивар Овчина.
– С кем?– Эрнольв пожал плечами.– Я не думаю, что хоть один из здешних троллей явится на их зов.
Но, как оказалось, рауды собирались взывать отнюдь не к троллям. Хардгейр и еще один пожилой седобородый хирдман на расчищенной площадке соорудили из сверкающих мечей огромную руну «Рад» – «совет».
– Они, как видно, хотят просить совета у богов!– сообразил Эрнольв.– Принести в жертву нечего – вот и приходится предлагать небесам свою доблесть, а в ответ просить мудрости. Я слышал о таком способе. Мой отец рассказывал, что Тородд конунг прибегал к нему в самые трудные дни.
Рауды тем временем встали в широкий круг, в середине которого сверкала острой сталью руна «Рад» – огромное послание от земли к небу. Хардгейр Вьюга вышел вперед и запел, а прочие повторяли за ним каждую строчку:
Светлые ваны,
владыки ветров!
Дайте нам знак!
Будет ли путь
дальше наш добрым
с помощью Ньерда?
«А стихи-то так себе!– отметил Эрнольв.– Наверное, сам Хардгейр и сочинял. Да уж, не вовремя покинул их Ульвхедин ярл. Без него и заклинания толкового сложить некому». А рауды пели, стараясь горячностью мольбы возместить недостаток мастерства:
Фрейр, бог-даритель!
Открой нам пути!
Ждет ли добыча
нас в битвах жарких?
Иль нужно хранить нам
добытое прежде?
Фрейя, дочь Ньерда!
Дашь ли нам силу
на духов квиттингских
или в Палаты
Павших златые
смелых возьмешь?
Последние слова еще не отзвучали, когда высоко в небе возник свет. Нежный, белый, чуть голубоватый, он лился в щель между серыми облаками, с каждым мгновением становясь ярче и сильнее, словно ручей, пробивающий себе дорогу в талом снегу. Тучи послушно расходились, давая место еще неясному, но быстро движущемуся пятнышку белого сияния. Смотреть на него было сладко и больно; голубая дорога чистого, по-летнему яркого неба протянулась над озером, из глубин повеяло нежным и свежим запахом оттаявшей земли, первой травы, теплом солнечных лучей – запахом весны.
Пятнышко света стремительно приближалось, и вот уже можно было разглядеть фигуру юной прекрасной женщины, сидящей на спине огромного вепря, чья шкура отливала золотом и каждый волосок блестел своим собственным светом. Вепрь мчался по небесной дороге широкими скачками, и снопы золотых и багровых искр вылетали из-под его копыт; волосы светлой богини вились по ветру, как легкое белое пламя. А лицо… Сколько ни вспоминали потом рауды ее лицо, они не могли прийти к согласию. Каждый увидел посланницу по-разному, но всякий знал: перед ним промчалась прекраснейшая из женщин. В ее чертах мерещилось мимолетное сходство с матерью, с женой, с той девушкой, что впервые вызвала изумление взрослеющего подростка и навек осталась в глубинах памяти, как самая яркая и непобедимая красота. В лице богини, несущей в мир весну, переливалась светом сама Любовь, которую каждый воображает по-своему.