- Это любопытно, - согласился Фрунзе, - не знаю только, насколько правдоподобно.
- Видите ли... - замялся профессор. - При всей этой драматической сцене присутствовал мой сын, тоже в числе врангелевской свиты.
- А-а! - только и мог произнести Фрунзе, никак не ожидая такого признания.
- Но если сын за отца не ответчик, - поспешил добавить Кирпичев, - то и отец за сына - тоже?
- Так он вам и рассказал о конце Оболенского?
- Так точно! - почему-то по-военному ответил Кирпичев.
- Да-а, - в раздумье произнес Фрунзе, - смятенное время! Всякое бывает!
И не стал расспрашивать, каким образом сын профессора очутился у Врангеля и какова его дальнейшая судьба.
Кирпичев стал часто бывать у Фрунзе, и вскоре все уже знали и то, что Зиновий Лукьянович любит крепкий чай, и то, что Зиновий Лукьянович тридцать лет безвыездно живет в Харькове, и даже то, что вот уже давно пишет он труд "Харьковский университет, его настоящее и прошлое". Впрочем, в этом труде, как можно было догадаться, содержались не только подробнейшие и прескучные сведения о бюджете университета, о том, в какие годы кто читал там лекции, о том, что Харьковский университет основан в таком-то году, что из стен alma mater вышли филолог Потебня и историк Костомаров, но и о городе Харькове вообще, о его прошлом, настоящем и множество сведений, совсем не относящихся к университету и даже к Харькову.
Узнав, что бывающий у Михаила Васильевича страшно худой и необычайно подвижный Фурманов - писатель, Зиновий Лукьянович проникся к нему особенным уважением, даже показывал ему главы своего сочинения и советовался, куда предложить свой труд для опубликования.
- Дмитрий Андреевич, - доверительно говорил он, отводя Фурманова в сторонку, - уж кто-кто, а мы-то с вами понимаем, что по нынешним временам напечататься - не легче, чем слетать на луну. Сейчас в моде, говорят, устные выступления в кафе, даже есть название: кофейный период литературы.
Фурманов уверял его, что количество выпускаемых книг возрастает и каждая полезная книга найдет своего, издателя.
- Вам легче, - вздыхал Кирпичев, - у вас в "Чапаеве" какие-нибудь триста страниц, а в моей монографии уже сейчас наберется за тысячу...
В общем, Кирпичев не мешал своим присутствием, но и не привлекал внимания. Рассуждения его были старомодны, слог выспрен и витиеват, но, когда он начинал рассказывать про старину, слушали с интересом. Он помнил все названия, все имена, даже кто был игуменом в старинном Покровском монастыре на высоком берегу реки Лопани, даже сколько сажен высоты колокольня Успенского кафедрального собора, даже что харьковский пассаж завещан городу неким Пащенко-Тряпкиным.