— Ах, сеньора Анжи, — Роберто Луна, стоя на коленях рядом с измученной кобылой, посмотрел на нее, — Анжела принесла прекрасного жеребенка. Он так похож на своего отца, посмотрите.
Лишившись дара речи от счастья, Анжи не двигалась, глядя на покрытого шелковистой глянцево-черной шерсткой жеребенка, который храбро пытался устоять на ногах. Она прикусила нижнюю губу, чтобы та перестала дрожать, и медленно двинулась вперед, пристально глядя на малыша. Опустившись на колени на солому рядом с Роберто, она положила дрожащую руку на скользкую от пота шею утомленной Анжелы. Ласково потрепав ее по загривку, прошептала:
— Анжела, Диаболо гордился бы своим отпрыском. Он такой красивый.
Роберто, широко улыбаясь, заверил Анжи, что с кобылой теперь все в порядке, а новорожденный жеребенок чувствует себя прекрасно, и у него очень породистый вид.
— А как вы назовете его, сеньора? — Темные глаза Роберто сияли от удовольствия.
— Мы назовем его Дэйнт, — решила Анжи.
Она поднялась, вышла из кораля и направилась к пустой конюшне, где было решено разместить Дэйнта. Она пустовала со дня гибели Диаболо. Анжи сбросила щеколду и вошла в просторный кораль. Направилась прямо к амбару на дальней стороне загона. Как лунатик, молодая женщина открыла входную дверь и вошла туда. Лучи апрельского солнца падали на покрытый соломой пол. Большой паук деловито плел в углу паутину.
Анжи посмотрела на западную стену, у которой на сене в холодный зимний день она и Пекос занимались любовью. Присев на корточки, прислонилась спиной к грубому дереву стены, подтянула колени к груди и обхватила их руками. Совершенно отчетливо она слышала глубокий голос Пекоса, который шептал слова любви ей на ухо; чувствовала его сильные руки, скользящие по ее обнаженному телу; вспоминала их вздохи удовольствия, когда она сидела на его твердых бедрах, ощущая в себе его мощную плоть.
Анжи почувствовала, как в груди у нее что-то сжалось. Ее тело трепетало от глубокого и неосуществимого желания. Она ослабела.
Слезы непроизвольно потекли из глаз. Анжи не делала попытки смахнуть их, и они все стекали по щекам. Медленно, как-то отрешенно она соскользнула на солому. Туда, где когда-то лежала, совершенно счастливая, и где теперь рыдала, охваченная отчаянием.